Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Ульяна, сестричка, ужель не признала? Я брат твой, Прохор.

Ульяна не отозвалась. Дороня взирал на отрешённое выражение лица с чувством страха и жалости.

«Исхудала-то как!»

Не выдержал тягости чувств, метнулся к лавке, поднял Ульяну за локти. Стоит, не шевелится, будто чужая. Посмотрел в глаза, с надеждой увидеть знакомую живую искру. Не дала, опустила взор долу. Дороня прижал к груди, зашептал жарко, с дрожью в голосе:

— Ульяна, Ульянушка! Голуба! Я это, я, Дороня! Муж твой! Родная моя!

Ульяна подняла голову, взгляд живой, осмысленный. Брови-былинки дрогнули, изогнулись, прикусила губу, уткнулась в грудь, зарыдала... Знать, обмягчело сердце. Прав оказался Прохор, вот оно, снадобье.

* * *

В Москву возвратились посередь зимы, временно поселились у Кондрата Хромоши. Вдовый кузнец сызнова отстроил дом на Швивой горке, жил один и постояльцам был рад. Оттаяла под тёплыми солнечными лучами земля. Отогрелась в ласковых мужниных объятьях и Ульяна. О страшных днях старались не вспоминать. Лишь однажды поведала о своих переживаниях. Со слезами на глазах рассказывала, как уходили из слободы, как в людской толчее-давке пробирались по горящей Москве, средь жара и дыма, как прикрывала платком синеющее личико маленькой Василисы, надеялась, что покинет пылающий город и спасёт дочь...

Дороня слушал, играл желваками, до боли в пальцах сжимал кулаки, а Ульяна продолжала рассказывать, жадно, старалась выговориться, выплеснуть из себя боль и страдания, избавиться от страшного прошлого.

Спасаться пришлось не только от огня. За пределами Москвы на беженцев с пугающим воем налетели ногайцы. Ульяна помнила, отец крикнул: «Беги!» — и заслонил путь степняку. Она побежала, у леса оглянулась. Посох отца ударил всадника по ноге, степняк рубанул саблей, раз, другой. Тело распалось, кусками упало в дорожную пыль. Смерть близкого человека остановила Ульяну на короткий миг, но забота о ребёнке заставила бежать дальше, в глубину леса. Там и поняла, что Василиса умерла, но отказывалась верить, как и не хотела принимать всё, что произошло в тот страшный день. То, как два дня брела неведомо куда, Ульяна уже не помнила...

* * *

Вскоре вернулось из Ливонии войско. С победой. Хворостинин рассказал, что крепость Белый Камень, называемая ливонцами Вейсенштейном и Пайдаю, сопротивлялась упорно, однако устоять супротив многочисленной русской рати не смогла.

В один из дней приступ удался. Подручник царя, Малюта Скуратов, первым взобрался на стену, на ней и принял смерть, чем привёл государя в большое расстройство.

Царю горе, а Дороня, грешным делом, возрадовался:

«Вот и покарал Господь злодея за убиенных моих родовичей».

Он же, Хворостинин, приютил Дороню с Ульяной и Прохором у себя:

— Живите пока у меня. Дед Никодим месяц как помер, вам втроём в дворницкой места хватит, а с береговой службы вернёмся, строиться начнёте.

Я помогу.