Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Так вот, узнал царь, что Магнус сносится с курляндским герцогом да польским королём, и двинулся на него с войском. Магнус в Кеси закрылся, но после испугался, сдался с городом. Только кремник, где немцы засели, сопротивлялся. Оттуда в государя из пушки стрельнули, чуть не убили, а затем убоялись расплаты и сами себя взорвали.

— А что с Магнусом содеяли?

— Простил Иван Васильевич, только после предался подлый королю польскому, и не только он. Знакомцы твои, Юрий Фаренсбах и Генрих Штаден, тоже к врагам подались. Супротив государства нашего козни строят, натравляют на нас соседей и наговаривают на народ наш и государя.

Дороне подумалось:

«На чью бы сторону встал мой сотоварищ, немец Фабиан, не погибни он в бою у Молодей». Вслух ответил:

— Что с них взять, наёмники, для них Русь кубышка с деньгами. То плохо, что искусные воины супротив нас ополчились.

— Плохо, что не только пришлые, но и свои бегут. Кто от обиды на царя, кто от гнили душевной, как покойный твой недруг Васька Куницын...

«Покойный ли?» — мелькнуло в голове Дорони.

Хворостинин продолжал:

— Один мудрец рек, мол, тленна плоть человека, душа не тленна. Мыслю, неверно это. Если человек в друзьях с подлостью, ложью, предательством и иными пороками, то душа его постепенно начинает гнить, превращается в зловонную душонку, смрад которой приносит людям всяческие неприятности. Перемётчиков предостаточно: Заболоцкий, Тетерин, Оболенский. Курбский переметнулся, Черкасский. Да и других прорва. Может, потому и Кесь у нас обратно отняли... Бог им судья. Слушай дальше. Зимой, на следующий год после неуспеха под Колыванью, войско к Кеси князь Мстиславский повёл да Морозов с ним. Четыре седмицы простояли у стен, пролом сделали, три раза на приступ ходили — взять не смогли... Воевода Кеси, Иоанн Бюринк, с сорока всадниками прорвался из крепости и вызвал на помощь поляков под рукой Дембинского и Ходкевича. Пришлось отступить.

— Ужель поляки заодно со шведами и ливонцами?

— То-то и оно. У Речи Посполитой теперь новый правитель, семиградский князь Стефан Баторий, полководец многоопытный и решительный. Он-то и снюхался со шведским королём Юханом...

— Кесь-то что? — напомнил Дороня.

— Летом меня, Ивана Голицына, Василия Тюменского да Тюфякина послали с войском в Ливонию. Прохор в том войске оказался. Я его к брату Петру пристроил, думал, лучше будет... В тот год, с Божьей помощью, взяли Полчев, в Москву две сотни пленных немцев отправили, а после споры меж нами пошли, оттого не по государеву указу ушли на Юрьев. Царь осерчал, прислал в войско Василия Сицкого и окольничего князя Татева, а меня с Василием Тюменским в Москву отозвал.

— Как же ты, Дмитрий Иванович, о смерти Прохора узнал?

— Слушай всё по порядку. Как поведали, так и передаю. — Хворостинин откашлялся, продолжил: — Царь повелел Голицыну Кесь вернуть. В начале осени подошли к крепости. Пять дней стояли, установили пушки, готовились к приступу. На шестой день, поугру, с тыла вражье войско пожаловало, со шведским воеводой Юргеном Боем и польским Андреем Сапегой. Навалились заедино на нашу рать поляки, литовцы, угры, немцы и шведы. Голицын даже войско не успел построить. Послал татар конных задержать гофлейтов у ручья, да куда там. Шведы стали палить из лёгких пушек, татары вспять, а за ними всадники неприятельские погнались. Татары бежать пустились, строй наш порушили, тут вороги и поднажали. Тогда-то и погиб Прохор...

— От кого известно?

— Брат мой, Пётр, в плен попал, о том весточку с литвинином передал. В той грамотке писано, что в начале боя Прохор спас ему жизнь, а сам пал от поляков. Посему просил поставить по нему свечку и сообщить родичам... Славный был воин, силы немереной. Помнится, в Полчев средь первых ворвался. Воевать умел и смерти не боялся...

— Или искал её, — произнёс Дороня, вспомнив слова Ульяны.

— Может, и так. Пришлось мне видеть, как он врагов саблей рубил, когда она сломалась, одного немца кулаком ошеломил, другого руками задушил. — Хворостинин взял кубок с вином: — Давай помянем воинов убиенных. Царствие им небесное...

Выпили. Хворостинин утёр губы, продолжил:

— Многие полегли. Те, что выжили, частью бежали с татарами, частью отошли за укрепления и остановили неприятелей огнём из пушек да пищалей.

— Удержались?

— Может, и удержались бы, только ночью воеводы Голицын, Юрьев, Палецкий, окольничий Фёдор Шереметев, тот самый, что перед молодинской битвой оставил Никиту Одоевского у Оки, а сам от Дивей-мурзы побежал, да с ними раненый дьяк Андрей Щелкалов взяли конницу, часть стрельцов и ушли в Юрьев.

— Что, и наряд бросили?! Как же так! — возмутился Дороня.