Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— А вот так... С рассветом Юрген Бой с Сапегой своих воинов на приступ повели. Те русские, что не струсили, обороняли укрепления, сколько могли, потом отступили. До конца остались только пушкари... Когда стрелять стало нечем, повесились на пушках, а может, и повесили... Сколько воинов там осталось и воевод? Сочтёшь ли? Василий Сицкий, Данил Салтыков, Михайло Тюфякин убиты. Князя Воронцова застрелили из крепости. А вот Петрушу нашего, Татева, Семёна Оболенского и дьяка Клобукова полонили. Увижу ли теперь брата?

— Бог даст, вернётся.

— Если бы. Войне ни конца, ни края не видно. Царь польскому королю мир предложил, так он отказался, войной на нас пошёл, отнял Полоцк, Сокол, разорил Смоленские и Северские земли. Паны его к Ярославлю ходили. Опять же шведы зашевелились... Вот о чём просить хочу. Войско наше ослабло, истощилось, царь склоняет ногайцев пособить в Ливонии, велел людей набирать средь татар, черкесов и казаков. Ты казакам свой, они тебя послушают, может, склонишь гулевых пойти в войско за плату да за добычу. Неплохо бы и Ермака отыскать.

— Если с тобой супротив ворога идти, то и сам готов.

— О том позабочусь, ты казаков приведи.

— Приведу. Мне деньга нужна. Я ведь, Дмитрий Иванович, на Яик решил уйти, с семейством.

— Чем Москва не угодила?

— Если не запамятовал о нашем давнишнем разговоре в Николе Заразском, то помнишь, что мне воля по нраву, а вольному воробью и соловей в клетке завидует. Неохота больше бегать и опасаться немилости царской да боярской.

— Не боишься, что под боком у Ногайской орды жить придётся?

— Живут же донские казаки по соседству с татарами, турками и теми же ногайцами. Живут. Так чем же Яик хуже? Коль ворог невеликой силой пойдёт, оборонимся, ежели большой, отступим, а после вернёмся. Нам ли, казакам, бояться.

— Не о тебе речь. Семейно ведь отъезжать собрался.

— С Ульяной о том перемолвился. Только и ей чего страшиться? Заразск от татар не спас и Москва не уберегла. И поныне столица ей память о потере дитяти и батюшки... Как Господом определено, так тому и быть.

— Что ж, твоя воля. Чем смогу, помогу, дальний путь — дело нелёгкое.

— Помощь понадобиться, но прежде ещё об одной услуге попрошу. Грамота у меня от знакомца нашего, астраханского воеводы князя Фёдора Михайловича Троекурова.

— Где же ты с ним повстречался? — удивился Хворостинин.

— В Астрахани и свиделись. Я сына Прохора в Сарайчике нашёл, с ним в Москву шли, да в плен к ногайцам угодили. Бог помог, бежали в Астрахань с двумя татарами, там нас к воеводе отвели.

— Признал тебя князь?

— Признал, но препон чинить не стал. Коней дал да грамоту велел царю доставить.

— И мне не пакостил, государю не наушничал. Правда, в местническом споре Троекуров меня пересилил... Что ж, выполню твою просьбу, передам царю грамоту, только и ты не забудь, что обещал казаков привести.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Я знал донцов; не сомневался видеть в своих рядах казачьи бунчуки.

Пушкин А С. «Борис Годунов»

В конце зимы казачье войско прибыло в Можайск на помощь государевым полкам. Теперь им предстояло встать на защиту западного порубежья Руси. До Можайска добирались совместно: донцы Михаила Черкашенина, Василия Янова и волжские казаки Ермака. Дороне удалось уговорить атамана пойти на службу к царю. Ермак сначала воспротивился, прослышал, что владетели Приуралья, купцы Строгановы, казаков на службу зовут, хотел со своими людьми к ним идти, но Дороня пояснил: «Ныне воины супротив Речи Посполитой и шведов необходимы, так что государь всё равно повелит Строгановым людей, к воинской службе способных, ему отослать, а купцы царю перечить не станут. Как ни крути — или гулевать, или воевать». Слова Дорони Ермака убедили, и вот теперь, отдохнув после длительного перехода, казаки медленно двинулись из Можайска через Вязьму и Дорогобуж на Смоленск. Свою полусотню яицких повольников вёл и Дороня Безухий. Покачиваясь в седле, наблюдал, как копыта коней месят весеннюю хлябь дороги, но мысли его витали далеко от вяземских лесов и болот. Вспомнились казаку далёкие стенные просторы, курени у впадения Чагана в Яик и славные денёчки, когда пребывал с женой и сыном. Когда с семьёй, при помощи других казаков и Карамана, строили жильё и налаживали быт. С Акгюль, женой Карамана, Ульяна сошлась сразу, не зря, почитай, одного возраста: ногайка лишь на год младше. Сёстрами стали неразлейвода. Ульяна училась у Акгюль понимать ногайские слова, жить в степи и казачьем поселении и сама делилась познаниями. А как иначе?