Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Густой вязкий туман навис над окрестностями Пскова и над самим городом. Дороня поёживался от прохладной сырости осеннего раннего утра, с волнением всматривался сквозь седую клокастую пелену в знакомые с детства очертания. Сердце колотилось, точно при свидании с любимой. И то верно, сколь годков не виделись! А ведь словно родичи для него дома, храмы, башни, и каждую он знал, помнил имена каменных богатырей, охранителей города. Сладко звучали в его голове их названия: Петровская, ближняя к родному дому, Глухая, Высокая, Соколья, Козьмодемьянская... Её он прежде всего и высматривал. К городу Дороня пробирался с десятком казаков и Ермаком. Атаман решил лично проводить сотоварища. Подошли со стороны Запсковья. Места труднопроходимые: лес, кустарник, болота, но для лазутных — то, что надо. Вражьих караулов мало, и разведке прятаться легче. Одно плохо — туман от неприятеля укрыл, но и с пути сбил. Помог ветер со стороны Чудского озера. Рванул, озорник, завесу, открыл вид на город. Перед глазами каменные стены, купол Богоявленской церкви. Дороня посмотрел налево: «А вот и Козьмодемьянская». В предрассветной серости ещё одна церковь, перед ней башня. Уж её он узнал сразу. Круглая, высокая, пятиярусная — гордо стояла она на Гремячей горе, у крутого спуска к реке Пскове. Не раз приходил мальцом порыбачить у Верхних решёток, что закрывали путь вражеским кораблям и соединяли Никольскую и Козьмодемьянскую башни. Ныне она указывала правильный путь. С полверсты от неё, вверх по реке, на противоположном берегу, должен стоять старый дуб...

— Всё, почитай, добрались. Вон дуб, — изрёк Дороня и указал на ветвистое дерево, — левее, ближе к стенам, польские осадные укрепления. Я у них сзади окажусь, а они опаску со стороны города держат, не заметят.

— Прежде реку переплыви, вода-то холодная. Мнится, эти туманы последние, быть вскоре морозу. Поспешать надо, того гляди лёд встанет, потом по Великой на стругах не пройдём. — Ермак почесал подбородок. — Надо помыслить, как тебя незаметно на другой берег переправить.

— Что думать, вон у берега коряга, за неё ухвачусь и переплыву.

— Ладно. Снимай одежду. В одних портах поплывёшь?

— В портах.

— Остальное в кафтан польский сложим да узлом увяжем, на коряге переправишь. На том берегу сухое оденешь. Поспешай, скоро светло станет.

— Кафтан польский и шапка к чему?

— Пригодится. На той стороне с поляками столкнёшься, и конец тебе, а в польском платье за своего примут. Не зря же я пленного разорил.

Дороня согласился:

— Пусть будет кафтан.

Ермак продолжал наставлять:

— Если не сладится, поворачивай вспять, тем же путём, мы недолгое время подождём. Коли содеешь, как задумали, в полночь дашь знать огнём с Варламской башни. Ну, а через день ждите гостей.

— И ты не забудь передать Бутурлину, если случится промашка, пытайте удачу со стороны Запсковья.

— Передам. — Ермак легонько хлопнул Дороню по спине: — С Богом.

— С Богом.

Дороня разделся, перекрестился, вошёл в реку. Вода обожгла, сковала ноги ледяными оковами. Дороня притянул корягу, пристроил на ней узел с одеждой, оттолкнул, поплыл следом. Холод терзал плоть, но закалённое тело казака сопротивлялось... До берега оставалась пара гребков. Судорога свела правую ногу. Река потянула ко дну. Неужто конец!? Страх объял душу. Только на миг. Он отступил, когда левая ступня почувствовала твердь. Дороня опёрся на корягу, оттолкнулся ногой от дна. После второго толчка коряга ткнулась в берег. Казак выбрался на сушу, развязал узел дрожащими пальцами, раскрыл кафтан, нашёл нож. Кончик лезвия впился в бедро казака, кровавое пятно расплылось по светло-серой ткани, боль отступила. Дороня надел сухую одежду, подполз к дубу. Глаза с трудом отыскали замшелый камень, величиной с лошадиную голову. Дороня потянул его на себя. Тщетно. Корни дуба охватили валун и не желали отпускать. Казак провёл ладонью по шершавому корневищу, достал нож:

— Не гневайся, старинушка.

Острое лезвие кромсало древесину, Дороня торопился. День светлел, от тумана не осталось и следа, в польском стане заголосила труба. Камень шевельнулся, Дороня откатил препону. Из подземелья пахнуло гнилью. Убрав щепу, замазал влажной землёй свежую рану корневища, залез в подземелье. Топот копыт возвестил о приближении всадников.

«Неужто заметили? Эх, глухарь! Кабы не уши резаные, раньше услышал бы конных».