Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Гляди, Иван Петрович, что для тебя поляки изготовили.

Воевода заглянул в ларец и отшатнулся. Двадцать четыре смертоносных ока хищно смотрели ему в лицо. Двадцать четыре самопала, направленные в разные стороны, прислали недоброжелатели за его жизнью. Открой он по неосторожности ларец, и...

— Все заряжены, с запором соединены. К тому пороху в ларец щедро насыпано. Отвёл Господь от тебя смерть-злодейку. Не играть гуслям. Убирайте, стрельцы-молодцы, гостинец.

Шуйский побледнел, метнулся к Куницыну, ухватил за бороду:

— Ах ты, кабанье рыло! Такой ты, сучий сын, мне подарок принёс! Ответствуй, кто подослал?!

— Не ведал! — гнусавый голос посланца задрожал. — Видит Бог, не ведал! Не губи, воевода!

Шуйский отпустил бороду, вытер ладонь о полу кафтана.

«Может, и в самом деле не ведал?»

— Пытать бы его, может, заприметил чего или утаил. — Андрей Хворостинин с угрожающим видом двинулся к перебежчику.

Куницын съёжился:

— Всё как на духу поведал, не губи, воевода! Одно сказать могу, через караулы вели меня два немца, тот, что из полона вызволил, и второй, имя у него такое же, что в грамоте писано.

— Ганс Миллер? — спросил Хворостинин.

— Нет, с кем у государя служил.

— Фаренсбах?! — вырвалось у Дорони.

— Вот-вот, Фрянбренником мой немец его величал.

«Знать, не ошибся я, здесь Юрий, в него у польского стана стрелял», — пронеслось в голове Дорони.

— Что немцы твои? Молви немедля! — поторопил Хворостинин.

— По пути к Пскову они речь вели по-польски. Я ещё помыслил, немцы, а по-польски изъясняются. Язык мне понятен, стал слушать...

— Ну и что выслушал?

— Выслушал немного, говорили вполголоса. Помню только, Фрянбренник укорял моего немца, говорил, подлое дело не принесёт славы пану Остромецкому, испачкает грязью коронного гетмана и обесчестит имя покойного Ганса. Думал, они о побеге от поляков к государю молвят, о предательстве позорном.

— Вот как! — воскликнул Хворостинин, — Ведомо мне, что Иван Остромецкий у них по пушкарскому делу знаток. Не иначе, он, с согласия гетмана, сию пакость сработал и, сказавшись немцем, передал через полоняника ларец да прикрылся именем, кое ему Фаренсбах подсказал.

Лицо Шуйского побагровело:

— Пакостники! Лисы подлые! Исподволь извести удумали! Не выйдет! Саблей! Саблей решим, кому умереть.

Куницын, испуганный вспышкой воеводской ярости, рухнул коленями на снег:

— Смилуйся, князь! Не губи душу православную! Не по своей вине, не ведал, что в ларце.

— Бог тебе судья. Живи. Проводите его.

Дороня шагнул к воеводе:

— Не верь ему, князь! Подлый он человек. Верно молвлю, видели его с татарами. Мне свидетель Хворостинин Дмитрий Иванович.

Шуйский бросил взгляд на Старко.

— Что скажешь, Андрей Иванович?

— Брат врать не станет, а Дороня верный его человек... Казнить собаку.

— На плаху его! Без суда, — бросил стрельцам Шуйский и повернулся к Сульмену Булганову.

Куницын выхватил из-за голенища засапожный нож и кинулся в сторону воеводы, но на его пути стоял Дороня. Куницын замахнулся. Казак перехватил руку, пригнулся, подцепил противника за кушак и бросил на землю. На помощь пришли стрельцы. Скрутили, поставили на ноги. Хворостинин поднял нож, посмотрел на Шуйского.

— Мыслю, для тебя засапожник точили.

Замыцкий потупил взор.

— Прости, воевода, недоглядели. Мы...

Договорить не успел, перебил Куницын:

— Не на тебя! Не на тебя, князь, руку поднял! На ворога моего. На Дороню Безухова.

Шуйский зыкнул на стрельцов:

— Чего стоите?! Приказа не слышали?!

Куницын вырывался, верещал, молил о прощении:

— Пощади, князь! Каюсь! Был с татарами. Лукавый попутал. Только Господь помиловал, Сашку Косого замест меня у Оки повесили, а я в Литву убег. Не вели казнить, князюшка! Верно молвлю, не ведал, что злодейство супротив тебя удумано.

Следуя приказу воеводы, дюжие стрельцы подтащили Куницына к колоде, на которой недавно стоял ларец, прижали голову к срезу.

Дороня вновь обратился к Шуйскому:

— Воевода, позволь мне. Должок за ним имеется.

Шуйский кивнул. Дороня взялся за рукоять сабли, направился к колоде. Клинок сверкнул на солнце и опустился. Густая парящая струя крови вырвалась из шеи, оросила и оплавила утоптанный снег. Голова упала рядом с колодой, у ног казака. Раскосые серые глаза холодно глядели на Дороню, редкозубый рот щерился. «Как есть демон». Дороня сплюнул, отвернулся, осенил себя крестным знамением.

На крыльце воеводской избы Шуйский приказывал дьяку Булганову:

— Сульмен! Отпиши гетману Замойскому. Я, князь Шуйский, дабы посчитаться с ним за подлости, устраиваемые противу меня, вызываю его на бой...