Размышления о цинизме, ханжестве и неолиберализме

А если кто правящих «гуманистов» за весь этот их «гуманизм» станет в будущем судить — и (что вероятно) приговорит к расстрелу, — «весь цивилизованный мир» это безобразие, конечно, осудит и таких людей назовет «антигуманистами». И может быть даже «террористами». А то и, страшно сказать, «необольшевиками».

В реальной жизни — не в области политических деклараций, юридических абстракций и моральных пожеланий, а в реальной жизни — правом на убийство обладает тот, кто сам себе это право присвоил. Если это один человек — то один человек, если группа людей — то группа, если организация — то организация, если государственный орган — то государственный орган, если государство в целом — то государство.

И отнять у них это право невозможно именно потому, что оно — самовольно присвоенное. Уголовное законодательство всех стран запрещает убийство — но убийства постоянно происходят, как мы знаем. Единственное, что здесь можно сделать (и традиционно делается) — это ввести институт мести, возмездия как отчасти компенсирующий «самоуправство» убийцы, отчасти призванный сдерживать потенциального убийцу, поскольку тот как представитель вида Homo sapiens должен обладать способностью к элементарному прогнозированию и, следовательно, должен стремиться избежать возмездия (мести). Институт возмездия издревле существует в разных вариантах — начиная от кровной мести и кончая государственным наказанием за частное преступление (например, убийство с целью ограбления, которое безусловно не является государственным, то есть политическим, преступлением).

Известно, однако, что ни ужесточение наказаний (вплоть до введения не просто смертной казни, а смертной казни в особо жестоких формах), ни смягчение наказаний (отмена смертной казни в государственных масштабах или, как в средневековом «обычном праве», введение всего лишь штрафа (выкупа) за убийство — вергельда, виры) не влияло радикально на число убийств, поскольку те совершались часто под воздействием эмоций, по глупости (настолько неразвитыми особями, что те были свято уверены, что их не найдут), из жадности и страсти к наживе, из-за голода и, наконец, по религиозным и политическим соображениям, когда наказание или возмездие (включая смерть) не могли служить сдерживающим фактором — идеалы ставились выше собственной жизни.

В опровержение этого можно, конечно, привести пример царской России и СССР / постсоветской России и указать на то, что число тяжких преступлений, в частности убийств, у нас в стране достигло дореволюционного уровня только в конце 90-х годов XX века, — и связать это с тем фактом, что в царской России смертная казнь за уголовные преступления была отменена, а в СССР большее время существовала и лишь в постсоветские времена на нее был наложен мораторий. И в качестве дополнительного аргумента сослаться на многочисленные мемуарные свидетельства каторжан (скажем, П.Ф. Мельшина-Якубовича) или изучавших каторгу литераторов (скажем, Власа Дорошевича), которые лично сталкивались с феерическими типами дореволюционных убийц — людьми, убившими с целью ограбления по 30—50 человек, попавшими на каторгу, бежавшими оттуда, убившими еще 30—50, вновь пойманными и вновь отправленными на каторгу, где они как «Иваны» (уголовные авторитеты) находились на привилегированном положении и не слишком-то горевали.

Но во-первых, даже тот же Влас Дорошевич специально указывал, что когда на Сахалине постоянно вешали (смертная казнь полагалась за нападение заключенных или ссыльно-каторжных на представителя администрации, так как, с точки зрения дореволюционного законодательства, это было уже государственное преступление), регулярно происходили убийства тюремщиков и надзирателей доведенными до отчаяния каторжанами, а когда вешать перестали, «загадочным образом» и убийств такого рода не стало. И тот же Дорошевич просто и ясно разъяснил этот парадокс: до назначения губернатором Сахалина генерала Мерказина на Сахалинской каторге процветали зверства — людей по любому поводу и, главное, без повода нещадно били и секли, сплошь и рядом засекая до смерти. При Мерказине это прекратилось, сечь стали умеренно и мотивированно. То есть администрация Сахалинской каторги перестала провоцировать заключенных и ссыльно-каторжных на ответное насилие!

А во-вторых — и в самых главных, — поскольку подавляющее большинство убийств носило и носит корыстный характер, следовательно, чем больше социальное и имущественное расслоение, чем шире распространены бедность и нищета, чем больше положение человека в обществе определяется тем, сколько у него денег, — тем больше стимулов для совершения преступлений вообще и убийств в частности.