Реализм и номинализм в русской философии языка

Я ищу инвариант концепта в многочисленных вариантах высказанных ими идей, в их понятиях, образах и именах.

<p>3. Филология</p>

Не следует, видимо, преувеличивать силу и значение самоидентификации тех или иных философских направлений и методов, например, данных в противопоставлениях к другим направлениям философской мысли. То же относится и к филологии. Структуралисты утвердились на критике «традиционного» (позитивистски младограмматического) метода, хотя в действительности они заимствовали из сравнительно-исторической филологии всё, кроме метода. Но и сам этот «новый метод», оказывается, исходит из исследовательского опыта предшественников, поскольку феноменологический априоризм структуралистов основан на реальных достижениях сравнительно-исторического языкознания и есть всего лишь переформулировка уже известных закономерностей с точки зрения структуры, а не происхождения; такая же переформулировка всё тех же закономерностей происходила во второй половине XX века, когда выяснилась необходимость изучить функцию

описанных структур, уже прошедших полный цикл развития категорий и элементов языка и текста.

«Остранение» современной лингвистической теории, ее отстранение от философских проблем привело языковедов (шире – филологов) к остранению весьма странного характера. Это и

эклектизм лингвистических работ, проистекающий от равнодушия к обобщающей идее, которая философски могла бы объединить разнородные методы и разрозненные факты в цельность научной теории (каковой теперь нет). Это и эмпиризм исследовательский – основной якорь, за который пытается уцепиться филолог в накоплении конкретных фактов. Конечной целью становится не познание истины, а представление своей личной правды; очень часто результат исследования оценивается как красивый («красивое решение»), так что и в этом отношении всё дело сводится всего лишь к эстетике

представления накопленных материалов. Таковы три э!, которые смущают ум рядового лингвиста в его попытках разобраться в сущностных связях и отношениях, которые определяют предмет его профессиональных занятий.

К тому же путаница в терминологии оказывается здесь решающим фактором заблуждений. Термины отражают глубинные процессы в современном гуманитарном знании. Например, вхождение в экзистенциализм, логический позитивизм или феноменологизм, которое происходит подчас незаметно для молодого исследователя путем заимствования основанных на этих философских методах методик работы, сказывается на результатах исследования. Такие результаты кажутся обоснованными и достоверными только для тех, кто работает в контексте того же метода, – и абсолютно неприемлемы для сторонников другого метода. Дело оборачивается таким образом, что параллельно существуют несколько одинаково авторитетных направлений («школ»), разрабатывающих одни и те же факты, но одновременно и понятийный аппарат, и систему доказательств. Сам предмет исследования остается в стороне, и на первый план выходит объект описания в индивидуальной терминологической упаковке.

Так, равняясь на зарубежных коллег, иногда пытаются провести в нашей филологии идеи феноменологической философии. Подменяя предмет изучения (и здесь также) субъектом познания и постоянно смешивая представления о методике, методе и методологии, сводя всю цельность объективно существующего предмета науки к максимально частным абстракциям предельных его характеристик, нас незаметно увлекают от изучения языка как формы мысли в сторону «чистого» сознания. Схоластическая терминология и оперирование панхроническими (надвременными) типологическими признаками, не сведенными в синтетическую конкретность языка, усугубляют общее состояние неуверенности в теоретических основах современного научного языкознания (и филологии в целом).

В результате, в новых условиях филологи оказываются необеспеченными стратегически философской базой; традиции отечественной науки оказываются прерванными, поскольку ориентация на самоновейшие филологические концепции, воспринятые некритически, из вторых рук и без достаточной проверки на национально специфическом материале, отчасти разрушают органическую связь научной теории и практических ее приложений. В спешном порядке создаются свои собственные «теории», приложенные к конкретным наблюдениям, и такая самодеятельность также разрушает единое тело современной филологии как науки.

<p>4. Преобразования</p>