Реализм и номинализм в русской философии языка

«предмет – коррелативен, но Я стоит в сознании абсолютно, так как только к нему всё и „относится“, а оно само не „относится“, а осуществляется, по-своему „реализуется“ в бытии сознания» (там же: 85 – 86).

Маркированность Я есть одновременно его не-маркированность; всё зависит от точки зрения.

Теория оппозиций целиком заимствована из средневековых «логических квадратов», обозначавших отношения противоречия и противоположности:

Рис. Квадрат: I – A – E – O

Вершины:

I – частноутвердительные;

A – общеутвердительные;

E – общеотрицательные;

O – частноотрицательные.

Стороны:

A – E opposita contraria, противоположны;

I – O – opposita subcontraria.

Диагонали: I – E, A – O.

Отношения A – O и E – I не могут быть одновременно истинными и ложными. Отношения A – I и E – O суть отношения подчинения.

Все остальные утверждения Шпета повторяют общие положения феноменологии; это и безразличие ко всякому решению вопроса (он может быть поставлен – и этого достаточно), утверждается самодостаточность метода; система строится не на определенных причинных связях, она «есть мотивированность в связях самого опыта» (там же: 92), т.е. определяется границами самой системы телеологическими отношениями, согласно с тем, что «истинное <…> согласуется с данной системой» (там же: 105) и не более того. Описание направлено на то, что не требует доказательств, а при изложении могут быть использованы свои логика и синтаксис; идеальный предмет не имеет ни прошлого, ни будущего, и потому наиболее удобно типологическое рассмотрение и описание, однако при всём том

«познание идеального бытия предметов есть знание, а не вера» (там же: 108).

6. Значение

По суждению Шпета, значение выражает логическую, а смысл – идеальную сторону семантики:

«логическое значение есть выражение» (там же: 141),

а

«смысл внутренне присущее самому предмету, его интимное» (там же: 154),

и, следовательно, смысл порождает исследователь (Я?), «оживляющий» смысл (там же: 144).

«Приняв во внимание приведенное разделение значения и смысла, мы окончательно убеждаемся, что если к сущности понятия и относится „выражать значение“, то „смысл“ остается <…> Он „захватывается“ в понятии уже готовым. Между ним и значением <…> обнаруживается принципиальное различие, которое нисколько не может быть замаскировано тем, что „значение“ выходит за сферу своего первоначального применения, за сферу языка, и становится существенным для логического акта. И при таком расширении остается несомненным, что если в идеальной интуиции схваченная сущность попадает в понятие как его „значение“ и, таким образом, превращает логическое в „выражающее“, то „осмысливание“ и „смысл“ должны искаться нами именно не в логическом и не в логических актах как таких»,

ибо

«осмысление и логизация по существу и принципиально не тождественны» (там же: 142).

«Ведь строго говоря „смысл“ здесь выступает не как нечто новое по сравнению с „значениями“ а только как очень расширенное понятие самих этих последних <…> но при этом совокупность значений есть ничто иное, как „содержание“ предмета» (там же: 153).