Реализм и номинализм в русской философии языка

Именно здесь находится искомое феноменологией различие между вещью и понятием. Вещь обладает собственным смыслом («смысл вещи»), тогда как понятие обладает значениями, но при этом уже совпадает со словом (позиция номиналиста). Анализируя слово (понятие) секира, Шпет углубляет свое понимание значения и смысла. Тот факт, что секира рубит, представляет его «внутренний смысл» (там же: 191), но внутренний смысл есть внутренняя форма самого слова, это знак; «мотивирующие» же связи секиры с другими типами оружия уводят в сторону «значений», собранных в данной «системе», где возможны нейтрализации (там же: 195), и особенно в

«сфере значений слов, языка, вообще грамматической или филологической сфере, хотя все-таки и здесь предпочитаем термин значение» (там же: 197).

Гуссерль избегает такой содержательной формы, как символ. Шпет, напротив, подводит нас к экспликации этой формы.

«В естественной установке вещи постоянно выступают перед нами как знаки; язык, искусство, всякий социальный предмет, организмы, люди и проч., и проч. – всегда выступают как знаки и со своим внутренним истинным смыслом. Но мы его не видим, не слышим, не осязаем, а „знаем“ все-таки. Мы знаем, что der Tisch значит стол, стол значит орудие для такой-то цели, вот тут уже его смысл, его энтелехия; мы знаем, что у птицы крылья для летания; что данный памфлет написан для протеста; наконец, что просто вот лежит что-то для чего-то! И феноменологический анализ соответственных предметов покажет нам только, что, действительно, к сущности социального относится иметь цель, т.е. обладать энтелехией, то же к сущности организма и пр. …» (там же: 205).

7. Образ и форма

Непонятно утверждение Шпета несколько лет спустя: феноменологизм и трансцендентализм опровергаются

«наличием языкового мышления»,

«наличием смысла»

и

«самим фактом бытия значащих „ощущений“ среди прочих „ощущений“» (Шпет 1927: 62).

Если для феноменолога понятие о вещи важнее самой вещи, ибо составляет ее сущность, то Шпет должен определить отношение понятия к слову. Он делает это, обращаясь к идее Гумбольдта и Потебни о внутренней форме слова, хотя и порицает их за кантианство (!) (трансцендентализм).

«Потебня компрометировал понятие „внутренней формы“ слова» (Шпет 1989: 447).

Так, на первый план в действие выходит образ, на время оттесняя понятие, хотя тут же утверждается, что

«образ – не представление» (там же: 450).

«Представление же слова не значит, представление словом только вызывается, пробуждается» (там же: 451)

– таково соотношение между представлением и его сущностью – образом. Образ – содержательная форма, равновеликая (равноценная) понятию:

«Образ предицируется <…> и образ понимается» (там же: 445),

что отличает его от психологического явления, от представления.

«Задача логического понятия – ясность и отчетливость» (там же: 447).

Но образ в понимании Шпета уже есть понятие, и в связи с этим

«в поэзии <…> троп оказывается аналогом понятия, как идеал – предметною формою содержания, оформляемого в „образ“ или в троп как словообраз, под конститутивным руководством внутренней художественной поэтической формы» (Шпет 1927: 149).

Прекрасный пример тропа – соотношение формы и содержания. Шпет приводит пример: