Реализм и номинализм в русской философии языка

«В случае языка существует особая способность, являющаяся одним из основных элементов человеческого разума. Она действительно почти мгновенно, предопределенным способом, причем одинаково у всех представителей данного вида, образует в результате богатую и сложную систему знаний – конкретный язык» (там же: 175).

Последователи Хомского разбрелись по свету в поисках «глубинных корней» мироздания, человека и его языка, утверждая даже биологическое «единство людей», восходящее к сокрушению Вавилонской башни, которая рассыпала все языки по форме, сохранив в их основе «общую ментальную грамматику»:

«все языки имеют слова для обозначения воды или ноги – ибо все люди нуждаются в употреблении воды и ног» (Pinker 1994: 32);

связь знака с вещью выдавала бы в авторе концептуалиста, но он уточняет:

«слово обозначает идеи, а не вещи» (там же: 106).

Аргументы обычные:

«Многие творческие деятели утверждают, что в момент вдохновения они мыслили не с помощью слов, но в ментальном воображении» (там же: 70)

– верно, синтетически образно. Более того,

«человек не думает по-английски, по-китайски… Они думают языком мысли» (там же: 81).

И имя, и слово есть «квинтэссенциальный символ» (там же: 151), а концепт автор понимает то как идею, то как категорию, то как понятие, то как образы (у детей, когда они еще не вошли в «мышление мыслями»). Поразительно открытие, согласно которому

«единицы, называемые фонемами, четко соответствуют буквам в алфавите»

и вообще

«мы артикулируем фонемы» (там же: 161).

Автор убежден, что каждый концепт связан с определенным нейроном (там же: 77) и, кроме того, существуют «грамматические гены» (там же: 321),

«and who knows what unrepeatable amalgam of genes creates the linguistic genius?» (там же: 329)

– вопрошает Пинкер, имея в виду Хомского. Chomskyan Revolution (там же: 232) он именует «ментальной грамматикой» и приступает к определению признаков Универсального Народа (Universal People

) (там же: 413 – 414). Любопытная тоже вещь, если вглядеться…

Понятно, что, накушавшись такого блюда, согласишься с крайними утверждениями современного скептика (Фейерабенд 1986), провозгласившего: допустимо всё (anything goes),

«все теории на что-нибудь сгодятся»,

поскольку

«в науке важна не истина, а способности»,

и теория зависит не только от фактов (которые к тому же сформулированы прежней идеологией), но и от традиции (чем же они различаются? – В.К

.), с развитием терминов происходит «отвердение теории», и каждый волен по-своему распорядиться и теорией, и терминами, поскольку наука вообще – это метод, хотя, признаться,

«научного метода просто не существует».

«Изобретатели мифа положили начало культуре, в то время как рационалисты и ученые только изменяли ее, причем не всегда в лучшую сторону» (там же: 516).

Знаменательно, что русские ученые, и прежде всего представители естественнонаучного знания, например физики, напротив, в истолковании сущего склонны ссылаться не на физиологические особенности человеческого индивидуума, а на его потаенно духовную сущность (Моисеев 1998; Налимов 1979; 1993; Раушенбах 1990), а Л.В. Лесков, ссылаясь на русских реалистов, возвращается к учению о мэоне как трансцендентном феномене, производящем все смыслы в отражении Абсолюта:

«Понимаемое в этой традиции Ничто, или мэон, означает изначальное бытие в его неподвижной глубине и первооснове»,

«Абсолют – это высший на уровне современных научных знаний принцип, вносящий в мир упорядоченность»,