Реализм и номинализм в русской философии языка

Номинализм современного сознания, получающего готовое знание посредством отчужденной вещи, уплощает мир в его горизонтах: человек уже не романтик, как реалист, и не дерзкий авантюрист, подобно концептуалисту. Поклонением вещи, сжимающей всю градуальность созидания «вещи» – от мысли и слова – делает человека рабом предметного мира, созданного им самим.

Не в «третьем мире идей» проживает он жизнь сегодня, но в мире телесно-вещного их подобия. Отказ от свежего ветра со стороны концепта оборачивается отказом понять этот мир как мир идеальных сущностей. За ноосферой, за конструктами рукотворного «третьего мира» исчезает сущность, и концепт становится просто концепцией. Нет, вовсе не Бытие является основной идеей русского философствования (Гайденко 1997), а

«идея сущего есть основная идея русской философии» (Бердяев 1911: 144).

И решить ее может только реализм.

В своем самодовольстве мы не замечаем собственных грехов, и Бог оставляет нас, сожалея, что не на тех он поставил, не тех призывал, не о том молился…

Или – всё же – это всего лишь момент в истории? Ведь у нас есть наш язык, а

«язык – это явление народности, и на этом надо стоять так же твердо, как стоят индейцы, до конца»

– завещал нам последний представитель русского Серебряного века, писатель Михаил Пришвин.

<p>ЗАКЛЮЧЕНИЕ</p>

Заключать здесь не значит запереть на замок; наоборот, собрав все полученные результаты, выставить их для общего пользования с целью призвать к дальнейшему развитию таких результатов.

Русские мыслители относились к различным социальным группам, классам, конфессиям, национальностям и характеру образования, но все они были патриоты и умные люди. И прислушаться к их суждениям было бы небесполезно.

Русская философия XIX века онтологична, ее предмет –

сущность бытия. Естественным следствием их работы стало выяснение связей элементов семантического треугольника, открытого на субстрате Троицы в 1892 г. при столкновении русского реализма с западным номинализмом позитивистского толка. К концу XIX века основные элементы Логоса: вещь, идея и слово – уже осознаны, описаны и сформулированы.

Немецкое неокантианство перевело стрелки философских проблем на гносеологию, и предмет философии изменился: теперь это проблема сущности сущего, под которым русские философы символически видели Бога, поскольку их теория познания была этически окрашенной. Но под маской «сущности сущего» вызревала идея концепта, понятие о котором известно с начала XX века: осознавались, описывались и формулировались содержательные формы концепта: образ, понятие и символ – и одновременно осознавалось различие между концептом и понятием как его феноменом или явлением. Однако сама идея концептуального квадрата не отлилась в законченные формы по внешним причинам. К этой идее шли с разных сторон (ср. работы Сергея Аскольдова и Густава Шпета), попутно уточняя смысл некоторых идей Гегеля (Иван Ильин и Александр Кожев).

Оглядывая пройденный русской философией путь, понимаешь, что стыдиться нечего: глубокие были философы, прекрасные стилисты и чуткие души. И не их вина, что нынешнее поколение нахватало различных терминов разного происхождения, не отдавая себе отчета в том, что они могут обозначать одно «понятие» как концепт

. В самом деле, то, что для англичанина модель, для француза система, а для немца структура, для русского всегда остается живым организмом – телом. Термины эти нельзя смешивать по одному тому, что в соответствии с их концептуальным смыслом они представляют собой национально окрашенное понятие о единстве целого в его элементах: система как устройство и сочетание, структура как строение и порядок, модель как мера и образец – и живое тело.

В нашем понятии мир предстает как Всеединство – в единстве субъекта мысли и вещного объекта, которое и понимается как концепт сущего, диалектическим движением внутренних противоположностей антиномически представленный и символически данный нам в мир.