Реформация. Полная история протестантизма

Кое-кто из вновь прибывших хотел поступить с Евхаристией еще радикальнее, чем Лютер: тот с насмешкой отозвался о чуде пресуществления, а они презирали любое чудо вообще и говорили, что хлеб и вино – просто символы, «узелки на память» об уникальной жертве Христа, и ни в каком смысле не могли стать Телом и Кровью Бога. Карлштадт был приятно поражен такой аргументацией. И столь же серьезно он слушал пророков, когда они настойчиво повторяли, сколь важную роль отводил вере Лютер, – а ведь в Новом Завете, говорили они, все сцены крещения подразумевают исповедание веры. Но маленькие дети не могут явить такую веру – и потому крестить их нельзя! Этот вопрос был очень трудным для Лютера – отчасти потому, что он был логичен, а отчасти из-за того, что реально мешал Лютеру сделать Священное Писание пробным камнем для важнейшей христианской вести. Лютер хотел решительно поддержать крещение младенцев – но в Новом Завете не было подобных сцен. И даже впоследствии, когда Лютер рассеял пророков из Цвиккау, просто эта проблема не решилась – и ничто не указывало на то, что у нее появится решение.

Последней каплей стало то, что Карлштадт сделал слишком далеко идущие выводы из одной рекомендации в «Обращении к христианскому дворянству». Лютера привел в ярость совершенно новый культ Девы Марии, возникший в 1519 году и ставший в Империи сенсацией столь же великой, как и проблемы, вызванные самим Лютером. Культ строился на чудесах «Прекрасной Девы Марии Регенсбургской», которая, как мы уже упоминали, исцелила демонтажника-антисемита (гл. 1, с. 45). Лютер призвал аристократию «сровнять с землей» все центры паломничества, а на вершине списка оказался алтарь Девы Марии Регенсбургской [49]. Карлштадту оставалось лишь перейти от призывов разрушать священные места, «ибо они есть дьявольский обман», к открытому провозглашению того, что все святые образа – это козни дьявола, подлежащие уничтожению. И примерно в конце января 1522 года жители Виттенберга начали крушить в церквях всевозможные образцы религиозного искусства. Курфюрст Фридрих пришел в бешенство, его любимый город и университет пребывали в смятении, а его кузен, герцог Георг, наслаждался своей правотой. Теперь Лютер должен был вернуться из Вартбурга и решать проблемы.

Он так и поступил, – что важно, снова надев монашескую мантию. В Великий пост он произнес ряд проповедей, довольно умеренных, но решительно призвавших к сдержанности и порядку, и быстро изгнал из города пророков из Цвиккау, презрительно назвав их Schwärmer («фанатики»). Карлштадта, который все сильнее противоречил своему бывшему герою, постепенно выжили из университета, и не прошло и пары лет, как он разорвал все связи с Виттенбергом, в романтическом жесте вышвырнул профессорскую мантию, сменил ее на крестьянское рубище и, провозгласив себя приверженцем народной религии, начал жизнь странника. Она закончилась в 1541 году, когда в Базеле вспыхнула чума и Карлштадт неделю провел в лихорадочном бреду, крича, что на проповедях своих видел демона, который крался мимо церковных скамей. Лютер, лелеявший обиды, выслушал эту драматичную историю с мрачным злорадством [50]. В отличие от Карлштадта, Лютер никогда больше не уезжал далеко от Виттенберга, – и в любом случае, его незаконный статус во всей Империи Карла затруднял такие путешествия. Возвращение в город в марте 1522 года стало почти таким же значительным моментом на жизненном пути Лютера, как и 31 октября 1517 года. Теперь он увидел, к чему приводит идея евангельской свободы без должного руководства – и должен был сосредоточиться на создании формы, которая, несмотря на его намерения и на то, что сперва он ожидал от папы римского готовности к проведению реформ, все больше и больше напоминала устроение Церкви.

Филипп Меланхтон. Альбрехт Дюрер. Гравюра. Ок. 1526. Версия Жан-Жака Буассара

В 1520 году, когда Лукас Кранах Старший создал этот знаменитый портрет, Лютер все еще вел монашеский образ жизни

Виттенбергские реформаторы в ранние годы