Реформация. Полная история протестантизма

Лютер стремился не просто развенчать хитрый фокус, выставив его в негативном свете. Он провозгласил свободу христианина – эти слова нашли особый отклик в сердцах – и теперь было легко соотнести эту идею с его атаками на сами основы Церкви. Разнообразие старой системы пожертвований – с ее нескончаемыми призывами отдавать деньги на священные объекты или благочестивые дела, с ее извечными требованиями исповедоваться в грехах перед священником, – могло превратиться в бремя и для души, и для кошелька. Мирянам льстили слова о том, что теперь они свободны от жульничества священников и могут жить своим умом; Цюрих показал, как это сделать, когда провел богословские диспуты, одобренные городским советом. Другие крупные немецкие города, тот же Гамбург, последовали примеру Цюриха и устроили диспуты у себя, когда начинали Реформацию. Но не только власти чувствовали себя вправе претворять в жизнь эту новую привилегию – принимать решения о спасении души [63]. Местные общины взяли из послания Лютера то, что хотели, и усиливали смятение, добавляя и свои протесты, и свой энтузиазм, что иногда оканчивалось официально спонсируемой сменой религии, и порой – с волнением народа. Очень многие решали, что смысл свободы заключался в возможности больше не платить поборы, скажем, ту же десятину, церковным учреждениям, в особенности аббатствам или церковным колледжам, от которых почти не было никакой прямой выгоды. Пылкие речи звучали и против духовенства, и впоследствии Лютеру будет довольно трудно от них отрекаться, поскольку именно он и питал их, словно исток, с 1520 года. Священников обвиняли в Totenfresserei, «кормлении на мертвых» – иными словами, в том, что они настроили часовен и требуют жертв на помин души, отбирая последнее у живых – вдов, детей и других бедняков [64].

Как и в прошлые века, голосом этого антиклерикального движения было по большей части мятежное духовенство – особенно монахи нищенствующих орденов. В идеологии францисканцев всегда таился социальный радикализм; можно вспомнить, сколь пламенную роль они играли, разжигая в людях ненависть, из-за которой Венгерский крестовый поход 1514 года обернулся бедствием, похожим на невообразимый гротеск, и как они с самых ранних лет своего существования, расшатывая общество, подпитывали волнения, связанные с аббатом Иоахимом Флорским (гл. 2, с. 86, 132; также гл. 13, с. 616). Многие нищенствующие монахи громче всех возглашали о наступлении Последних времен; они, словно околдованные, указывали на прозвучавшее в XV веке пророчество францисканца Иоганна Хильтена о том, что в 1516 году явится великий реформатор, и с восторгом повторяли вслед за Лютером, что папа – Антихрист [65]. И напротив, мы видели, что мирское духовенство по обыкновению завидовало монахам и не доверяло им, а поэтому нападения на тиранию исповеди могли на самом деле оказаться атакой на хвастунов-монахов, заявлявших, что они обладают особым опытом в искусстве исповедника. В то же время в бесчисленные монастыри, где уже давно коротали вечера за чтением изысканных саркастических комментариев Эразма о монашеской жизни, проникла идея свободы христианина – и начался исход монахов и монахинь в мир, к новой жизни; многим предстояло познавать свободу христианина в христианском браке. И не только монахи и монахини, освобожденные от целибата, заново раскрыли сексуальную сторону своего «Я» – но и миряне, застрявшие в несчастливых отношениях, будто в силках, увидели в благочестивой революции способ спастись от «нечестивого» партнера и шанс начать все с чистого листа (гл. 15, с. 718–730).