Реформация. Полная история протестантизма

Сложности начались летом 1524 года в юго-западной Германии, знакомой с такими восстаниями уже на протяжении двух столетий. Начинались они по причинам в общем-то всегда сходным – оттого, что лендлорды пытались наложить на фермеров-арендаторов, или Bauern, финансовое и юридическое бремя. Распри велись из-за неких давних соглашений: предводители фермерских восстаний, как правило, принадлежали к зажиточной сельской элите своих общин (при переводе слова Bauern как «крестьянин» создается ложное представление о чем-то намного более простом) – это были ответственные, самодостаточные семьи, из которых вышли Лютер, Цвингли и многие другие представители духовенства. Были и давние способы уладить дело, прежде чем все заходило слишком далеко – от посредничества князей и имперских городов до законодательства, представленного самыми разнообразными судами, вплоть до главного Имперского камерального суда (Reichskammergericht), учрежденного в 1495 году самим императором [2]. Но конструкция эта и так была довольно шаткой, а Реформация добавила к ней новый элемент, сделавший положение еще более ненадежным: всем стало намного труднее играть по правилам, особенно если учесть, какую злобу испытывал народ к властям к 1524 году. Споры о десятине с 1520-х годов становились все более ревностными – восставших теперь вел праведный гнев. В 1524–1525 годах, когда распри возобновились, среди лендлордов было много богатых монастырей, коллегиальных церквей или соборов; благодаря этому риторика Реформации стала для восставших полезным оружием, – вот только сельская знать владела ею гораздо хуже.

И ставки судьбоносно возросли. Лендлорды, уйдя в глухую оборону, не шли ни на какие уступки; а предводители сельских общин, не сумев ничего добиться переговорами, навлекли на себя позор – и на их место тут же устремились сторонники крайних мер [3]. Столкновения начались по всему северу Альп, а в начале 1525 года двинулись на север, прямо по Империи, широкой полосой от Эльзаса до границ Богемии. А дальше разразился новый пожар – в австрийских землях к востоку от Альп; вдохновителем его стал Михаэль Гайсмайр. Далеко к востоку, в Венгрии, восстали горняки, разъяренные фальшивомонетчеством в королевстве и вдохновленные (если верить папскому нунцию) проповедниками религиозных реформ. В сотнях миль к северу, во владениях тевтонских рыцарей, взбунтовались крестьяне [4]. Жертвами бунтов помимо прочих стали евреи: давно считалось, что те сговорились с князьями и Церковью и в обмен на покровительство последних мешают крестьянам жить. Даже там, где север Европы не был охвачен полномасштабным восстанием, злобные толпы, ликуя, крушили религиозные образа. В реформатских городах Швейцарии насилие удалось сдержать лучше, чем где бы то ни было, но и там власти с растущей тревогой наблюдали за все более радикальными проявлениями ярости жителей, боялись, что придут и более страшные беды, и наконец решили применить силу – например, в Цюрихе анабаптистов топили в реке Лиммат (см. гл. 3, с. 192).

В Империи силу применили позже – но намного беспощаднее, чем в Швейцарии. Самые сильные войска Габсбургов изначально сражались с французами в Итальянских войнах, и только после того, как император в феврале 1525 года наголову разбил противника при Павии, его солдаты смогли медленно возвратиться на север, перейдя Альпы, и начать контрнаступление. Ни одна крестьянская армия не сумела долго противиться закаленным ветеранам. Последовавшие репрессии были настолько ужасны, насколько хватило оскорбленным властям их извращенной фантазии: тысячам людей, пережившим массовую бойню на полях сражений, теперь предстояли пытки, а потом все равно ждала смерть. Отреагировали на катастрофу по-разному: многие из требований крестьян были благоразумно признаны, пока карающее возмездие шло своим чередом. В мае 1525 года, на смертном одре, курфюрст Фридрих Мудрый думал о том, не был ли воцарившийся хаос наказанием правящих сословий за то, что те много лет пренебрегали «простыми людьми» [5]. Другой курфюрст, кардинал Альберт Бранденбургский, не столь склонный к отвлеченным размышлениям, год спустя в полной мере проявил свою гениальность в совершении неподобающих жестов, когда увековечил поражение крестьян, поручив сделать в Майнце изящный рыночный фонтан со сводом. Этот фонтан все еще стоит на площади неподалеку от собора.