Реформация. Полная история протестантизма

Некоторые направления протестантизма никак не могли определиться, выбирая между старой дисциплинарной системой и гораздо более методичной переоценкой и перестройкой системы в реформатском духе, – последнюю вдохновил Мартин Буцер в Страсбурге, а свое классическое выражение она получила в Женеве Кальвина. К концу правления Эдуарда VI Церковь Англии приступила к реформе средневекового канонического права, желая создать новую структуру дисциплинарных судов с тщательно продуманной литургией публичного покаяния, но вмешались политики, не позволив претворить эту инициативу в жизнь, и в дальнейшем радикальных мер уже никто не предпринимал [45]. С 1559 года англичанам приходилось мириться со средневековой церковной судебной системой, что вызывало отвращение у многих протестантов, выступавших за прогресс, в том числе и у некоторых епископов. Они долго и мучительно возвращали доверие, утраченное папскими церковными судами в середине века, и достигли немалых успехов, особенно в контроле сексуальности (гл. 16, с. 705–706). Тем не менее во всем, что касалось отличия Церкви Англии от других Реформатских Церквей Европы, отсутствие должной реформатской дисциплины имело столь же важное значение, как и сохранение кафедральных соборов.

Английская «Книга общих молитв» отчасти возмещала эти недостатки, поскольку по-прежнему позволяла лично исповедаться перед служителем Церкви – хотя, конечно же, речь не шла ни о том, чтобы делать подобное явление частью системы, как в католичестве при Контрреформации, ни о том, чтобы эта исповедь становилась принудительной и имела связь с контекстом Чистилища, характерным для средневековых конфессий. Лютеранское духовенство, как и англичане, не могло насаждать дисциплину в Церкви так, как делали это реформаты, – иными словами, посредством консисторий и собраний старейшин. Лютеране поступили иначе: возродили частную исповедь, которую выслушивал пастор, причем она, в отличие от подобных исповедей в Англии, вошла в систему и занимала важное место в обычаях немецких лютеран вплоть до XVIII века. В Норвегии, по мере того как лютеранское учение утверждалось в XVII столетии, пасторы настаивали на личной исповеди как на предварительном условии для причастия, и для этой цели служила закрытая кафедра на северной стороне церковного алтаря. К XVIII веку такие кафедры превратились в настоящие исповедальни, которые тут же узнал бы католик Контрреформации [46].

Церковь Англии оказалась не единственной из Реформатских Церквей, в которых были проблемы с дисциплиной. И во Франции, и в Нидерландах система церковных судов, управляемая священниками и старейшинами по женевской модели, не имела права никого принуждать, поскольку в первом случае она была всего лишь внутренним дисциплинарным аппаратом терпимого меньшинства, а во втором ее полномочия распространялись только на тех, кто решал стать полноправным членом Нидерландской Реформатской Церкви. Здесь вариант отлучения – исключение из сообщества избранных – мог бы стать мощным оружием, но это был некий аналог ядерной войны, способный в одинаковой степени навредить не только отлученному, но и всей общине. И поэтому местные церковные суды, в отличие от монополистической культуры Женевы или Шотландии, отлучали людей очень неохотно: во Франции такое случалось гораздо реже, чем в Женеве, а в Нидерландах – еще реже, чем во Франции [47]. Как ни парадоксально, в протестантских Нидерландах проблемы консисторий были серьезнее, чем в католической Франции. Многие нидерландские гражданские чиновники сомневались в необходимости церковных судов – ведь протестантизм был порождением войны за независимость. Как выразился амстердамский бургомистр Корнелис Хофт, священники совершили ошибку, спутав «ту Церковь, что под защитой христианской магистратуры, и ту Церковь, что под крестом», – иными словами, консистории могли пригодиться лишь во времена тяжелых страданий [48].

Впрочем, даже в таких непростых обстоятельствах консистория могла применять ощутимые социальные санкции. Кальвин очень высоко ценил дисциплину, поскольку она оберегала Евхаристию от скверны, и этот аспект работы консисторий не только играл важную роль для общества, но и имел богословский смысл. Когда консистория, временно отлучив нарушителя от причастия, решала вновь его допустить, тем самым все признавали, что тот, к кому проявили такую благосклонность, порядочен и полезен для общества, где репутация имела огромное значение. В Шотландии для допуска к причастию раздавали металлические жетоны, в силу этого очень ценные. Часто их с гордостью носили по нескольку дней, публично готовясь к таинству – как знак того, что община признает благочестие и достоинство обладателя жетона (некоторые даже подделывали жетоны, отчего их внешний вид приходилось постоянно менять) [49].