Реформация. Полная история протестантизма

У дисциплины в эпоху Реформации был один важный аспект: она возродила социальный аспект покаяния, прежде не столь явный из-за развития «тайной» исповеди, и теперь, с позволения церковных властей, все могли вовлекаться в наставление грешника на путь истинный. Публичные церемонии, связанные с покаянием, на средневековом Западе не прекращались никогда: в конце концов, даже аутодафе было не чем иным, как общим покаянием (гл. 9, с. 483). Кающихся, стоявших на церковной службе в унизительно скудной одежде, с босыми ногами, в белых простынях или в рубище, в Средние века можно было увидеть повсюду, и сам принцип публичного покаяния был подтвержден на Тридентском Соборе. Многие епископы и архидиаконы в елизаветинской Церкви Англии, все еще управлявшие старой судебной системой, пытались возродить давний, уже почти забытый обычай, когда кающиеся стояли на городском рынке, показывая свое раскаяние, и только потом шли в приходскую церковь. Важно, что в Англии во многих таких случаях играло свою роль духовенство, связанное с развивающейся Церковью Шотландии – ведь если какая-то часть протестантизма и явила собой пример общинного покаяния и примирения, сделав его частью системы, то это была именно Церковь Шотландии [51].

Если говорить о покаянии, то шотландская Церковь, по всей видимости, не опасалась того, что традиционный внешний церемониал породит суеверия. В его основе лежал средневековый аппарат унижения – белое покрывало и босые ноги. Не было только горящей свечи, которую кающийся держал по воле папистов, но ее часто заменяли символом преступления, в котором требовалось покаяться, – скажем, если виновный устраивал жестокую ссору, такими символами могли стать меч или нож. В Церкви Шотландии появился новый предмет литургического убранства – стул покаяния, подобие которого в то время, в 1560-х годах, мы обнаружим лишь в далекой Реформатской Церкви Венгрии и Трансильвании (см. илл. 14) [52]. То, что этот стул был неизвестен в других культурах, нам засвидетельствует один английский путешественник: в 1598 году он явился на богослужение в собор святого Эгидия в Эдинбурге и занял свободное место, которое, по всей видимости, казалось ему почетным и удобным, – так несчастный джентльмен веселил всех собравшихся, пока наконец не сбежал. Покаянный стул не имел ничего общего с приватной обстановкой исповедален Контрреформации или лютеранской Норвегии – напротив, кающихся, усиливая драматический эффект, сажали у всех на виду на общем богослужении. Стул часто противоречил своему простому описанию. У него были отдельные секции, установленные на разной высоте для разных проступков, и хуже всего было сидеть на самом верху – так унижение было еще сильнее; в Элгине клеветники сидели ниже, чем прелюбодеи [53].

Весь ритуал был призван создать театр прощения, способный вернуть согрешившего в лоно общества. Эта драма часто принимала форму многосерийного фильма – с новыми сериями по воскресеньям. Самую сложную форму такого ритуала антропологи, наверное, в прямом смысле назвали бы сокращением лиминальности: кающийся проходил путь от церковной тюрьмы – до рыночной площади – до церковных дверей – до стула посреди церкви – и, наконец, слышал слова о прощении. Если представлялась возможность, то конец мытарств грешника приурочивали к богослужению с причастием, чтобы еще раз провозгласить весть о прощении и примирении. В некоторых церквях были отдельные входы для тех, кого допускали к причастию, и для тех, кого к нему не допускали. В день службы кающийся грешник, в унизительном белом покрывале или власянице, обычно находился у первых дверей и встречался взглядом с благочестивыми людьми, входившими внутрь со своими жетонами – пропуском к причастию.

После того как грешник, на виду у всех, проводил на стуле целый час, пока длилась проповедь, он должен был произнести покаянную речь, и непременно искренне, а потом прихожане решали, были ли слезы настоящими, и если им казалось, что преступник презирал систему, наказание продолжалось. Если приговор был оправдательным, то раскаявшегося грешника обычно приветствовали и звали обратно, к должному общению, символическим жестом: пожатием руки или поцелуем. Участие общины было не просто вуайеризмом. Любой грех причинял вред всей общине, разрушая ее отношения с Богом, и вся община – так было правильно – должна была осудить и выразить прощение. Так проявлялась сама суть Реформации: отпущение грехов больше не находилось во власти священников, но было даром всего народа Божьего – и этому подчинялось даже духовенство.