Реформация. Полная история протестантизма

По мере того как церковная дисциплина реформатов развивалась во Франции, Нидерландах или Шотландии, ее сила была в том, что в ее требованиях символически выражалась истинная суть самой общины. Она помогала людям примириться, исполняя ту роль, какую прежде для большей части средневековой Европы играли гильдии, прежде чем их отменила Реформация. Она вершила правосудие – и, в отличие от большинства гражданских судов, делала это безвозмездно. А кроме того, она могла решать проблемы местных приходов, причем на удивление быстро, в отличие как от долгих архидиаконских или епархиальных судов Католической Церкви или Церкви Англии, так и от новых дисциплинарных судов лютеранских государственных Церквей, управляемых княжеской или гражданской властью. Реформатская дисциплина прежде всего ориентировалась на «низы», князь ее не насаждал, а решение о том, кто будет старейшиной консистории, прихожане принимали вместе со священником. Хотя они, естественно, были склонны выбирать тех, кто занимал видное положение в обществе, каждый, кто принадлежал к Церкви, мог судить о способностях и нравственности вышестоящих, в то время как авторитет консистории повышался благодаря престижу тех, кто в нее входил.

Так миряне снова обрели власть в Церкви, которой лишились с устранением гильдий. В консистории, которая могла насчитывать от десяти до двадцати с лишним старейшин, никогда нельзя было рассчитывать на то, что голос священника станет решающим. Одной из причин стремительного успеха шотландской Реформации было незамедлительное учреждение в приходах системы консисторий, «церковных сессий». В 1560-х и 1570-х годах они возникли в Лоуленде, а к началу XVII века – во всем Хайленде. В обществе, где господствовали лэрды и аристократы, где личное насилие и пренебрежение правилами общества были обычным явлением и не существовало ничего похожего на светскую систему королевских мировых судей, хорошо развитую в современной Англии, то был исконно местный способ поддерживать порядок в общине – и в этом, как показала охота на ведьм в 1590-х годах, было и зло, и благо. Возможно, нам покажутся отвратительными мелочность, тирания и подавление различий и инакомыслия, порождаемые подобной системой. Но в дни Реформации или Контрреформации во всей Европе не было ни одной страны, в которой не принуждали бы к соблюдению такой дисциплины. Почти никому не нравилась та свобода личного выбора, которой наслаждаемся мы, и более того, немногие даже задумались бы о такой роскоши или стали бы о ней мечтать. В любом случае, реформаты, принуждая единоверцев к дисциплине, стремились отразить то, чем живет их община, а не мнения и заботы инквизиторов или князей.

Конечно, какой бы ни была дисциплинарная система реформатов, ответственность старейшин была тяжела и отнимала много времени, а ведь им, как правило, приходилось еще и зарабатывать на жизнь – в качестве юриста, торговца или фермера. Но работу, за которую им никто не платил, они часто исполняли на совесть, со всей серьезностью, и далеко не всегда их вело желание потешить чувство собственной важности или набить себе цену. У старейшин была важная роль: они заживляли раны своей общины, и если вспомнить принцип, оглашенный в восемнадцатой главе Евангелия от Матфея, они могли считать, что достигли успеха, если разбирались с проблемой, не привлекая других. Нам удалось найти личный дневник одного из старейшин, известного правоведа Арнольда Бухелия, жившего в Утрехте в начале XVII века, и он свидетельствует, что в официальных записях Утрехтской консистории зафиксировано не более 30 % дисциплинарных дел, которые ему приходилось разбирать. Формальные протоколы прежде всего касались таких вопросов, как брачные споры, которым, по всей видимости, требовалось официальное заключение, а сам Бухелий всеми силами пытался примирить спорщиков, а также склонить к раскаянию запойных пьяниц или любителей неподобающих танцев. Исследования, посвященные деятельности консисторий, показывают, что во Франции, Нидерландах или Шотландии старейшина гораздо сильнее, чем средневековый исповедник, тревожился о грехах, которые можно было назвать общественными, а не частными – иными словами, о тех, которые касались не тайных помыслов сердца, а затрагивали всю общину как целое [50].