Река времени. По следам моей памяти

В Малый театр я с удовольствием ходил на Грибоедовское «Горе от ума» с Михаилом Царёвым в роли консерватора и брюзги Фамусова. Как же я был потрясён, увидев того же Михаила Царёва в противоположной роли – роли «якобинца» Чацкого в старой экранизации того же спектакля. Я знал, что существует «метод Станиславского», понимал, что он гений перевоплощения, но я чувствовал, что здесь, что-то большее, что-то другое: Михаил Царёв просто изображал тогдашнего самого себя, с годами помудревшего человека… В молодости, когда он играл Чацкого, то искренне ощущал необходимость «революций» и хотел, как большинство из нас, быстрых социальных перемен и справедливости, именно поэтому он и был в этой роли так блестяще убедителен. А когда через много лет он также глубоко, искренне играл на той же сцене, но уже консерватора Фамусова, он также изображал самого себя, он во многом чувствовал и думал, как его герой. Интуитивно он понимал, что нужно хранить, «консервировать» всё лучшее из завоеваний и достижений предыдущих поколений.

Думаю, что эти естественные метаморфозы происходят с большинством из нас – странно видеть людей и особенно политиков, которые надолго задержались в своём «революционном детстве» – они уже не современны, инфантильны и бесполезны. Мне показалось, что я своевременно понял что-то, что окажется важным и полезным мне в будущем. Подспудно моим слоганом стали слова отца: «Всему своё время».

Тот, кто в молодости не был «якобинцем», а с годами не стал консерватором, просто не прошёл путь естественного развития и отбора. Но консерватор консерватору – рознь. Хорош тот консерватор, который стремится сохранить всё то лучшее, что удалось создать за предыдущие годы, а не всякий исторический хлам.

Эта любовь к театру однажды чуть не стоила мне жизни под колёсами уходящего автобуса. Я предпочитал ходить в театр один, чтобы никто не отвлекал от таинства, которое происходило на сцене, но иногда ходил с друзьями или приглашал девушек.

В десятом классе, после спектакля, я провожал домой красивую девушку из параллельного класса Жанну Тарасову. Я не был влюблён, но она мне немного нравилась. Денег на такси после театра у школьника, естественно, не было, и мы поехали на метро, после которого надо была пересесть на автобус. Было уже очень поздно и подошёл последний автобус; если бы я поехал дальше её провожать до дома, то уже не смог бы вернуться домой.

Жанна мне всё это популярно объяснила, кроме того, жила она рядом с автобусной остановкой, да и в Москве тогда было сравнительно безопасно. Она убедила меня остаться, запрыгнула в автобус, двери закрылись, я помахал рукой и сделал шаг назад. Стояла холодная снежная зима, на остановке не успели убрать накатанный снег, и я поскользнулся; через мгновение мои ноги оказались перед задними колёсами тяжёлого автобуса, который стал газовать, чтобы стронуться с места. На моё счастье скользко было не только мне, но и автобусу – колёса не сразу покатились по накатанному льду. Звериный инстинкт самосохранения подсказал мне, что я не успею выбраться из-под автобуса, если буду ногами отталкиваться ото льда. Доли секунды мне хватило, чтобы самому развернуться параллельно машине, которая медленно проплыла мимо. Незнакомые люди помогли мне подняться. После окончания школы я потерял Жанну из вида, а любовь к театру так и не прошла.

Работая во Франции, я не забывал о представителях одной из древнейших профессий – журналистах. Вокруг торгпредства мы сформировали журналистский пул или условно «клуб друзей России». В этот своеобразный клуб входило примерно до 30 российских и десяток доброжелательных по отношению к России французских журналистов. Для них мы готовили пресс-релизы по франко-российским экономическим отношениям; организовывали пресс-конференции российских руководителей; приглашали на культурные и патриотические «тусовки».