Репортажи из-под-валов. Альтернативная история неофициальной культуры в 1970-х и 1980-х годах в СССР глазами иностранных журналистов, дополненная инт

Т. В.: В 1960-х годах он много экспериментировал, в том числе с абстракцией в группе Белютина.

Э. Т.: Когда ты почувствовал, что контакты стали разрушаться?

Т. В.: Все началось, когда стало сложнее ездить в Москву. Ведь раньше было предельно просто: ты покупал билеты, в семь вечера садился на поезд и в восемь утра был в Москве. Я также неоднократно летал в Москву. И возвращался тоже на самолете.

Э. Т.: А потом возникли государственные границы?

Т. В.: У меня на тот момент уже имелся очень неприятный опыт в связи с поездкой в Польшу. Первый досмотр советской таможни стал страшным шоком. В то время как наши вещи осматривались, за нашей спиной стояли военные с автоматами. Психологически это было очень сложно вынести, и, несмотря на то что этот первый досмотр остался и последним, у меня навсегда осталось неприятнейшее ощущение, что ко мне относятся как к преступнику. Поэтому и в отношении пересечения российской границы у меня автоматически возник барьер.

Э. Т.: Многие отмечают, что в эпоху перестройки, распада Советского Союза и восстановления независимости союзных республик все были столь заняты вопросами своей страны и культуры, что старые контакты ушли на второй план. К тому же у российских художников появилась возможность больше бывать на Западе, так что Эстония потеряла свой особый статус «Советского Запада».

Т. В.: Это действительно может быть так.

Э. Т.: Возможно, новые процессы отсеяли более случайные контакты. Помимо Соболева, твоим единомышленником был львовянин Александр Аксинин, который был хорошо знаком с московскими неофициальными кругами — Ильей Кабаковым, Дмитрием Приговым, Эдуардом Гороховским, Генрихом Сапгиром.

Т. В.: Да, Аксинин был самым близким из зарубежных контактов.

Э. Т.: Но он приехал в Таллинн уже сформировавшимся художником?

Т. В.: Да, совершенно зрелым. Чисто эстетически, в плане графической линии он испытал влияние одного швейцарского автора.

Э. Т.: Мне его работы напоминают больше всего графику Велло Винна [194].

Т. В.: Первым из художников, кого он отыскал в Таллинне, как раз и был Велло Винн.

Э. Т.: Аксинин знал Винна и раньше, знал его творчество?

Т. В.: Только по репродукциям.

Э. Т.: Я бы хотела поспрашивать тебя на тему русского искусства более широко: какую роль сыграл для тебя русский авангард начала ХХ века? Ведь тогда о нем было очень мало информации, даже имя Малевича было практически неизвестным.

Т. В.: У меня была общая картина благодаря монографии Герберта Рида[195]: Шагал и все остальные были изучены и систематизированы.

Э. Т.: В то же время, если мы затронем твою идею о целостном дизайне жилого пространства, интерьера, то, как мне кажется, ты развил ее, скорее отталкиваясь от югендстиля и ар-деко, чем, к примеру, от конструктивизма.

Т. В.: Да. Но я должен сказать, что и конструктивизм имел свое значение. Позже я понял, что символизм и конструктивизм также взаимосвязаны.

Э. Т.: Один из твоих любимых авторов, Яков Чернихов, является архитектором-конструктивистом.

Т. В.: Это вообще чудо, что мне удалось купить его книгу[196]. Это издание даже в России не известно столь широко. Оно было напечатано в середине 1930-х годов, как раз тогда, когда вышли суровые сталинские законы и такие книги осуждались.