Ромен Гари, хамелеон

Прощальное письмо к де Голлю^{610} он завершает в тех же выражениях: «Ваша речь в ноябре 1967 года о евреях — этом „избранном народе, знающем себе цену и властном“, — вызвала возмущение. Но ведь когда я сам, выступая в декабре по радио с пожеланиями счастливого Нового года французам, так же назвал их „избранным, знающим себе цену и властным“ народам, никто и не подумал протестовать. Французы остались довольны».

Некоторые упрекали французских евреев в том, что они помогают Израилю, а значит, «защищают интересы иностранного государства», тогда как страна требует от них верности. Гари отмел все эти обвинения в «Письме французским евреям», опубликованном в «Фигаро литерер»^{611}.

Сородичи-евреи, я на самом деле не вправе давать вам гарантии. Но у главного раввина Каплана — что вызвало возмущение — столько же прав вмешиваться в дела Израиля, дабы защитить своих единоверцев, чем у папы Павла VI — что не вызвало шока — вмешиваться в дела мусульманской Нигерии, дабы защитить местных католиков из Биафры.

Гари, возмущенный заявлением, что французские евреи не являются частью французского народа, и выражением «разнородные элементы», прямо сказал, что они не обязаны выбирать между Францией и Израилем. И ни в коем случае они не должны реагировать на предупреждения типа «Берегитесь антисемитизма!» Как пишет по этому поводу Гари: «Имейте же смелость сказать: „Берегитесь антисемитизма с нашей стороны“. И каждый из вас, кто меняет свои убеждения, чтобы „усмирить“ расистов, сотрудничает с расистами»^{612}.

Фраза де Голля вдохновила Раймона Арона на целую главу в мемуарах и на цикл статей под общим названием «Де Голль, Израиль и евреи». Арон, хотя и считал себя одновременно «французским писателем» и «евреем-выкрестом»{613}, был шокирован не меньше, чем Ромен Гари, и полагал, что обязан «вмешаться в эту полемику»{614}. В предисловии к упомянутому сборнику статей он резко критиковал слова Шарля де Голля:

А называть обитателей гетто «знающим себе цену и властным народом» мне до сих пор кажется не только и не столько гнусным, сколько смешным^{615}.

<…> Находясь в свободной стране, где я могу свободно излагать свои мысли, скажу, что генерал де Голль совершенно сознательно открыл новую страницу в истории еврейского народа и, возможно, в истории антисемитизма. Всё опять можно. Всё начинается заново. Конечно, речь не идет о преследовании, а лишь о неприязни. Наступают времена не презрения, но подозрения^{616}.

Де Голль, со своей стороны, заявил, что его неправильно поняли:

<…> нет ничего оскорбительного в том, что я отметил черты, позволившие этому сильному народу выжить и сохранить свою самобытность после девятнадцати веков притеснения^{617}.

Раймон Арон возвращается к «намеренно агрессивному» поведению де Голля и в тексте своих воспоминаний: