Россия и Европа. Т.2

До такой степени полно усвоила она эту идею, что даже очевид­ные противоречия её не смущали. Вот пример. Рассказывая о том, как её отец «постоянно и в прозе и в стихах повторяет, что Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской импе­рии», ту самую, между прочим, о которой мечтал Наполеон, А.Ф. при всем своем благочестии ни на минуту не задалась вопросом, хорошо ли, правильно ли, праведно ли, наконец, для православной России следовать за мечтой богопротивного Наполеона. Мучает её совсем другой вопрос: «Неужели России, такой могущественной в своём христианском смирении, суждено осуществить такую вели­кую задачу?»¹³⁹ Иначе говоря, совершенно так же, как Погодин, не заметила она противоречия между «святым делом» и «законной до­бычей», между православным призванием России и наполеонов­ской мечтой.

Есть, однако, вещи и более серьезные. 26 августа 1856 года за­писывает она такую удивительную для фрейлины императорского двора мысль: «Я не могла неоднократно не задавать себе вопроса, какое будущее ожидает народ, высшие классы которого проникну­ты глубоким растлением... низшие же классы погрязают в рабстве, в угнетении и систематически поддерживаемом невежестве».¹⁴⁰ И тем не менее опять-таки не приходило ей в голову усомниться в предназначении такого народа возглавить гигантскую империю, способную, как скажет полтора столетия спустя другая экзальтиро­ванная барышня, превратить неправославную Европу в «довесок Евразии, соскальзывающий в Атлантический океан». Также, впро­чем, как не приходило это в голову Погодину, которому, как извест­но, принадлежит еще более уничтожающая характеристика своего

Там же, с. 245. *

Там же, с. 70-71.

народа: «Русский народ прекрасен. Но прекрасен он пока в воз­можности. В действительности же он низок, ужасен и скотен».¹⁴¹

Вернемся, однако, к переживаниям Анны Федоровны по поводу предстоявшего мирного договора. 24 декабря 1855 года она запи­сывала: «Здесь все стоят за мир, потому что мы трусы».¹⁴²1 января 1856: «Император, который должен был принять сегодня [австрий­ского посланника] Эстергази, отказался видеть его. Бог в своем ми­лосердии еще раз оградил нас от унизительного мира».¹⁴³ 6 января: «Вчера в городе говорили, что Эстергази покидает Петербург... а се­годня только и речи, что о мире. Это объясняет мне состояние раз­дражения, в котором был император в эти дни; может быть, его му­чила совесть за то, что он уступил и подписался под позором Рос­сии... Бог знает, как я люблю императрицу. Но если будет задета честь России, я уже не смогу любить ни её, ни государя».¹⁴⁴

Самое тут интересное, что Тютчева не только ничего не знала о действительном положении дел в стране и на фронтах, но и не хоте­ла знать. Не знала даже самого унизительного, того, что новые усло­вия мира были несопоставимо жестче старых «четырех пунктов», и отныне России вообще запрещалось держать на Черном море воен­ный флот. Бесчестье для неё лишь в одном: эти условия включали «от­каз от покровительства восточным христианам»,¹⁴⁵ т.е. оттого самого «Божьего суда с Востоком и с Магометом», идею которого внушил ей Погодин. Именно в этом был для неё позор России. И не для неё од­ной. Вот запись от 8 января: «Мужчины плакали от стыда, а я, которая так верила в^мператрицу!.. Она мне сказала, что им тоже это очень многого стоило, но что Россия в настоящее время не в состоянии про­должать войну. Я ей возразила то, что повторяют все, что министр фи­нансов и военный министр — невежды, что нужно попробовать дру­гих людей прежде, чем отчаяться в чести России... Я была до такой степени вне себя, что мне ничего не стоило повторить императрице все самые суровые суждения, которым их подвергают... Если бы я не

Quoted in N. Riasanovsky. Op. eft., p. 99.

Анна Тютчева. Цит. соч., с. 227.

Там же, с. 229.

Там же, с. 231.

любила её так сильно, я бы не страдала так. Они не понимают того, что делают... когда подвергают честь России четвертованию».¹⁴⁶

ю января: «Я так страдаю, так страдаю... Россия опозорена и кем же? Теми, кого я любила всеми силами своего существа... Я ей сказала, что все в отчаянии, говорят, что императору, вероятно, да­ли наркотические средства, чтобы заставить его подписать такие позорные для России условия».¹⁴⁷ Беззаветная вера Тютчевой в сла­вянскую идею на наших глазах сделала невозможным осмысленный диалог даже с самыми дорогими ей людьми. Она просто отказыва­лась понять, что война проиграна безнадежно, что положение стра­ны катастрофическое и продолжение войны поставило бы под угро­зу само существование империи.