Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Одним из первых был рассмотрен вопрос православных церквей в ливонских городах. «Посланцы Риги, — сказано в отчете, — ответили, что в их городе ни московиты, ни новгородцы, ни псковичи не имеют церквей, но только люди из Полоцка[1070], Витебска и Смоленска, поскольку епископ Полоцкий имеет обыкновение присылать туда своих священников (kerckhemn) и содержать с ними вместе по старине. Дерптцы же ответили, что церковь в их городе насилиям не подвергается и не притесняется, а также никто не мешает ее освящать, но как новгородцы, так и псковичи в настоящее время, как и прежде, держат свои церкви по старине; спор же с новгородцами произошел по поводу того, где следует святить — внутри нее или во всех местах, что к ней относятся, — помещениях (woninge), где имеют обыкновение жить священник (prester) и дьяки (diaken). Ревельцы тоже ответили, что по поводу церквей жалоб к ним не поступало и что русские пользуются церквями так же, как это повелось со старины»[1071].

Интерес русских властей к православным церквям Ревеля, Дерпта и Риги был далеко не случаен. При отсутствии в ливонских городах особых подворий они служили для хранения товаров, являясь административно-хозяйственными центрами и местом сбора православной общины, объединяя всех русских, живших на чужбине. «Добиваясь во время Нарвских переговоров принятия Ганзой обязательства "держать чисто" русские церкви и "не чинить насилий", великокняжеское правительство стремилось обеспечить не только свободу отправления религиозного культа, но и неприкосновенность складских помещений и свободное проявление тех форм жизни русского купечества, которые были связаны с церквами», — писала в этой связи Н. А. Казакова[1072]. Это не вызывало бы возражений, если бы существовали доказательства чинимых над церквями насилий, которые тут приняты как данность. Но даже если усомниться в правдивости заявлений ливонских бюргеров, единогласно утверждавших, что им подобные случаи неизвестны, небывалый ранее приток русских купцов в ливонские города трудно соотнести с обвинениями в насильях над русскими. Если в Ливонии покушения на православные храмы действительно имели место, то составители псковских и новгородских летописей не преминули бы это отметить, однако вплоть до 1497 г. они безмолвствовали.

Тезу о поругании русских церквей, которая со времен Нарвских переговоров 1498 г. стала превращаться в устойчивый летописный топос, следует рассматривать в контексте идеологических программ, уже сформировавшихся при великокняжеском дворе. Великий князь Московский должен был явиться Европе в ореоле поборника православия, как это было при подписании мирного договора с литовским князем Александром в 1494 г.

В спорах вокруг вопроса о русских церквях в ливонских городах был только один реальный момент, и он касался постройки в них печей. Впервые эта проблема была затронута при обсуждении положений русско-ливонского мира 1493 г., что, по предположению И. Э. Клейненберга, было связано с расширением русской торговли в Ливонии, продолжительностью пребывания русских купцов в ливонских городах и необходимостью решить вопрос об отоплении церквей и прилегавших помещений в зимний период[1073]. Во время нарвских переговоров требование было предъявлено лишь Ревелю; во всяком случае, только ревельцы сочли нужным высказаться на этот счет, и ответ их был весьма определенен: «По поводу освящения церквей ревельцы ответили, что церкви внутри их города как стояли с незапамятных времен, так и до сего дня стоят, и никаких жалоб на их счет они не слышали. А строительства в них печей в старину в них не бывало, и они не хотели бы разрешать заводить в них какие-то печи под предлогом, что это, дескать, необходимо, и хотят, чтобы все оставалось по старине»[1074] или, как было сказано в другом документе, «как было в те времена, когда эти церкви были построены»[1075].