Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

2. С каждых 15 подворий в Эстонии им следовало выставить для службы в войске по одному «доброму немецкому кнехту» и предоставить ему полное содержание; то же самое следовало дать с каждой усадьбы. В менее плотно населенном «Леттланде» одного кнехта предоставляли каждые 20 подворий.

3. Граждане Риги, Дерпта и Ревеля обязаны были обсудить вопрос о военном налоге, после чего уведомить своих ландсгерров, «что города решили дать в качестве налога» и каков вообще будет их взнос в общее дело обороны страны.

4. Ревелю более не следовало препятствовать проезду в Нарву купцов; для защиты же «городка» ему надлежало направить туда солдат (volk).

5. Был принят пункт об объединении (vorsammelinge) военных ресурсов всех ливонских государств и ведении совместных военных действий: «На случай, если страна подвергнется нападению безжалостных русских и потребуется ее объединение, уважаемыми господами рыцарями и вассалами было решено, что [войска] всех частей страны должны оттянуться (torugge fcheen) к границе, чтобы они смогли присоединиться к архиепископу и господину магистру и потом, с Божьей помощью, по обычаю, ударить по ним [русским]…»

Обращение магистра к созыву феодального ополчения стало не только реакцией на серьезность создавшегося положения, финансовые трудности и медлительность тех, к кому магистр обращался за финансовой помощью, но и элементом концепции, плодом его политических расчетов, произведенных с учетом ливонской специфики. Историки отмечали своеобразный консерватизм Плеттенберга, его осторожный подход к любым новшествам, приверженность традициям, что являлось действенным инструментом в руках этого искушенного политика[1141]. Он не спешил отказываться от традиционных государственных институтов, что способствовало укреплению власти магистра в государственном сообществе. Командование объединенным ополчением предоставляло главе ордена полномочия, преодолевавшие местечковый эгоизм властей Старой Ливонии.

Созыв ополчения обеспечивал концентрацию вооруженных сил и создавал условия для военных действий на более высоком оперативно-тактическом и стратегическом уровне, нежели тот, что могло обеспечить каждое из ливонских государств. Оправданность этого иллюстрируют случаи, имевшие место за год-полтора до упомянутого ландтага. Когда во время Русско-шведской войны возникла угроза переноса военных действий на ливонскую территорию, Плеттенберг потребовал от властей Ревеля срочно переправить в Нарву, прикрывавшую уязвимый участок границы, солдат и оружие, но те отказались исполнить приказ: Нарва не рассчиталась за ранее поставленное вооружение, а посылка солдат не соответствует городским привилегиям[1142]. После того как обстановка под Нарвой еще более усложнилась, магистр повторил свое распоряжение, но ревельцы заявили, что помогут Нарве, «если только магистр и вся Ливония не вступят в войну, и тогда город будет обязан предоставить отряд, который магистр будет вправе использовать по своему усмотрению»[1143].

Все усилия на ландтаге магистра Плеттенберга преследовали цель мобилизовать население страны на отражение внешней агрессии. Серьезность положения заставила магистра, обычно немногословного, неоднократно брать слово и убеждать в целесообразности предлагаемых им мер. И хотя его обращение было адресовано исключительно ливонским немцам и не касалось представителей коренного населения, «ненемцев» (Undeutsche), это было первым случаем, когда руководство страны в лице магистра ордена обратилось к патриотическим чувствам ливонцев, рассчитывая превратить оборону страны во «всенародное дело».

В немецко-прибалтийской историографии XIX в. созыв магистром ливонского ополчения в годы Русско-ливонской войны представлен чрезвычайно эмоционально. В Плеттенберге видели «рыцарственного защитника Ливонии», который сумел «морально объединить» ливонские «сословия» перед лицом надвигающейся опасности[1144]. Подобные заключения мало соответствуют историческим реалиям. Обособленность ливонских политических структур, межсословные и внутрисословные противоречия, которые отчетливо проявились на июльском ландтаге 1498 г. оказались непреодолимым препятствием на пути «национального» единения. Разнохарактерность политических субъектов, использовавших ландтаг в качестве трибуны для манифестации своих требований, соревновательный характер их социального общения, а также автономность их существования в рамках государственной системы привели к тому, что ни одна из представленных на ландтаге позиций не объединила общество.