Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Горожане в условиях «необычной» торговли желали использовать выгодную рыночную конъюнктуру. Война же сулила ливонскому бюргерству не только крупные расходы на оборону, но и затруднения в торговле. После завершения работы ландтага городские власти всячески затягивали реализацию его постановлений, включая выплату военного налога[1145]. Процветала контрабанда. Ревель, как и прежде, не спешил с оказанием военной помощи Нарве[1146]. От военного налога магистр получил лишь 2,2 тыс. рейнских гульденов вместо 14–15 тыс. запланированных[1147], что покрывало менее половины затрат Русско-ливонской войны 1501–1503 гг.[1148]

Рыцарство, озабоченное перспективой рекрутских наборов и резкого сокращения числа рабочих рук в поместьях, повело себя неоднозначно. Вскоре после завершения работы ландтага его представители съехались на сословную ассамблею (мантаг) и ратифицировали принятые на ландтаге постановления. Вместе с тем они высказали пожелание руководству страны о скорейшем возвращении направленных в войско крестьян[1149]. Недовольство вассалов определило тональность послания рыцарства Плеттенбергу в дни работы мантага. Его внимание обращалось на то, что «сами они [вассалы] пашни не обрабатывают, а значит, не смогут последовать за господином магистром в поход, когда это станет необходимо, поскольку в этом случае они не сберегут своих крестьян»[1150]. Реплика содержит прозрачный намек и на дефицит рабочей силы в поместьях, который усугублялся бегством крестьян в города, и на ответственность магистра за разрешение конфликта между вассалами и с городскими властями.

Ландтаг 1498 г. фиксировал круг взаимоотношений, в центре которого помещалась фигура ландсгерра, осуществлявшего патронат подданных. Эта средневековая модель предполагала прямую зависимость между их поведением и его сеньориальной состоятельностью. Интересы ливонских сословий, которые они продемонстрировали на заседаниях ландтага, были слишком различны и не укладывались в рамки задуманной Плеттенбергом политико-идеологической акции. Магистр попытался обратить внимание на Ливонией внешнюю опасность, пробудив у соотечественников чувство патриотизма, что позволило бы ему объединить внутренние силы страны для организации отпора. Однако социальная специфика Старой Ливонии не позволила ему осуществить мобилизацию «ливонской нации», которая существовала лишь в позднейшем немецко-прибалтийском сознании.

К зиме 1498/1499 г. обстановка на границе стала угрожающей. Магистру снова стали поступать сведения о подготовке русскими нападения на Ливонию. «Хотим дружески довести до вашего сведения, — писали в Ревель ратманы Нарвы, — настораживающее известие из России, что послы нашего милостивого господина магистра все еще остаются в Новгороде и, пока новгородские старшины направили гонца к великому князю Московскому, послы томятся и ждут ответа. Великий князь приказал со всех сторон своей земли направить на помощь большое число народа, а псковичам приказано с каждых 6 гаков («сох») предоставить по коню и всаднику, которые должны быть готовы к тому времени, как придет его грамота. Господин Иоганн Менгеде велел нам крепить оборопу (werenen) с помощью посланий, а тем временем пришло сообщение, которое доставили нам лазутчики, что великий князь намерен отдать приказ об осаде Дерпта и Нарвы силами двух войск, в то время как третье должно проследовать через всю страну, грабя и сжигая все на своем пути. По этой причине, почтенные господа, мы, помятуя о нашей дружбе, почтительно и смиренно просим вас переговорить с купцами, которые имеют обыкновение держать здесь [в Нарве] свои товары, чтобы они побеспокоились о солдатах, которые могли бы защитить и уберечь их добро»[1151].

Слухами и предположениями дело не ограничивалось, хотя, судя по содержанию ливонской корреспонденции, новый этап массированных набегов начался лишь летом 1499 г. В начале июня обеспокоенный магистр в очередной раз объявил в стране всеобщую боевую готовность («первое послание»), и вся Ливония вновь замерла в тревожном ожидании. «Мы из года в год вместе с несчастным народом должны пребывать в таком смятении и страхе, что, с одной стороны, не знаем, как нам со всем этим быть, а с другой — не в состоянии, опираясь на доверие (nach geloven), поддерживать прочный мир, — сетовал Плеттенберг в письме к верховному магистру. — В соответствии с этим мы должны заниматься пустяками (der dinge nicht tho geringe vorslaen) и жить в абсолютной уверенности относительно их гнусного, коварного предательства (erer snoden achterlistigen vorrederie), а потому предписали всей стране находиться настороже (wachhafftich) и в боевой готовности, чтобы, коли допустит Господь и они [русские] этим летом нападут на страну, мы сумели соединить все силы, которыми располагаем, отбросить их и с помощью Всемогущего Господа выбить за пределы страны»[1152].