Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Л. с.: "Ввиду того, что его королевское величество не оставляет нам ничего, что мы должны были бы доставить [магистру], просим, чтобы все нам [сказанное] предоставили в письменной форме".

Д. с.: "В этом нет нужды, пусть все будет на полном доверии (volickomen gloven heddenn); но мы желаем, чтобы вы сообщили господину магистру, чтобы он поскорей сообщил его королевскому величеству в письме, думает ли господин магистр заключать союз и, если он также к этому склонен, прислал бы свое полномочное посольство в Копенгаген ко дню св. Мартина, за 14 дней до или после него".

Л. с.: ". однако его королевское величество должен себе представлять, что, поскольку дело такого рода важное и тяжелое, мой милостивый господин магистр в нем не властен без обсуждения его со всей страной, для чего потребуется много времени. С другой стороны, он обязан обо всем этом в надлежащее время письменно сообщить его королевскому величеству"»[1169]. Датская сторона согласилась с этим вариантом, обратив внимание послов, что письменное уведомление о перспективах датско-ливонского союза магистр Плеттенберг должен был представить датскому королю как можно скорее — это позволило бы Юхану избежать внушительных расходов на содержание большого (в 50–60 человек) московского посольства, прибытия которого ожидали в Копенгагене. Обменявшись изъявлениями приязни, участники переговоров расстались.

Послы сдержали слово. Отчет о стокгольмской встрече попал к магистру Плеттенбергу, после чего он провел совещание с гебитигерами и объявил о созыве ландтага, чтобы оценить перспективу заключения военно-политического союза с Данией 8 сентября 1499 г. Задолго до этого срока, в июле, Плеттенберг занялся подготовкой нового посольства в датскую столицу. В послании к верховному магистру он высказал сомнение в целесообразности предприятия, а также сожаление по поводу больших и неоправданных расходов на его осуществление[1170]. Ливонскому магистру хотелось разделить бремя ответственности с главой Немецкого ордена, а потому отметил, что его послы проследуют в Данию через Пруссию и, если верховный магистр почтит их своим вниманием, они смогут подробно проинформировать его о развитии датско-ливонских отношений и выслушают его рекомендации. Зная о неопытности верховного магистра, Плеттенберг настоятельно просил его в ожидании ливонских послов проконсультироваться с имперскими князьями, прежде всего с герцогом Саксонским, и по своим каналам разузнать о возможных происках датчан. Если о том станет известно, верховный магистр в ответ на просьбу Плеттенберга должен был удержать ливонских послов от продолжения пути[1171].

В ответном письме Фридрих Саксонский, ссылаясь на мнение герцога Саксонского, одобрил решение своего «старшего гебитигера» и постарался внушить ему уверенность в скором разрыве русско-датских отношений, которые казались католической Европе главной помехой оформления датско-ливонского союза. Он даже подумывал о том, чтобы переслать в Копенгаген и Москву послание папы Александра VI, содержащее резкие выпады по поводу «нечестивого альянса» датского государя со «схизматиком», который в недавнем прошлом доставил много бед его шведским подданным. Верховный магистр полагал, что папское послание, опубликованное в Дании, может послужить Юхану Датскому формальным предлогом для окончательного разрыва с Москвой, в вероятность которого Плеттенберг верил с трудом. В силу своего рационализма и богатого политического опыта ливонский магистр рекомендовал не спешить с оглашением папского послания, опасаясь взрыва негодования упомянутых в нем государей и последствий, которыми оно могло обернуться для Ливонии[1172].

Папское послание наряду с письмом Юхана Датского и отчетом ливонских послов, побывавших в Дании, было заслушано на ландтаге, который состоялся в Вальке 9–12 сентября 1499 г. На этот раз ливонские ландсгерры и сословия продемонстрировали единодушие и без проволочек постановили заключить союз с Данией против Московского государства на три, два или полтора года, с тем чтобы в предстоящей войне осуществлять скоординированные боевые действия: датчане (вернее, шведские подданные датской Короны) в пределах новгородских земель, а ливонцы — на Псковщине[1173].

Ведение войны на вражеской территории сводило к минимуму разорение собственной страны, деморализовывало противника, а при удаче сокращало расходы на содержание собственного войска, использовавшего трофейное продовольствие, оружие, одежду, транспортные средства. Решения ливонского ландтага не предполагали оккупацию ливонцами русских земель. В рецессе четко сказано, что в ходе предстоящей войны «должно быть возвращено только то, что было отторгнуто у господина магистра, его достойного ордена и господ прелатов»[1174], т. е. Пурнау. Не случайно в том же рецессе содержится заявление рижского архиепископа о принадлежности рижской церкви более 35 расположенных там подворий или хуторов (гезинде)[1175].