Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Путешественник был безусловным сторонником веротерпимости. В письме 75, рассказывая о посещении поместья Вольтера в Фернее, путешественник хвалит Вольтера за то, что он «распространил сию взаимную терпимость в Верах, которая сделалась характером наших времен» [Карамзин 2005: 194]. В письме 15 он порицает немецкого рационалиста Кристофа Фридриха Николая за идею о том, что «тайные иезуиты» пытаются «овладеть Европою». Рассказывая о теории Николая, путешественник признается: «Признаться, сердце мое не может одобрить тона, в котором Господа Берлинцы пишут. Где искать терпимости, естьли самые Философы, самые просветители – а они так себя называют – оказывают столько ненависти к тем, которые думают не так, как они?» [Карамзин 2005: 47]. В письме 42 путешественник осуждает муниципалитет Франкфурта за то, что протестантам запрещено принимать участие в городском управлении и проводить общественные богослужения, и за то, что семь тысяч евреев вынуждены обитать в полном нечистот гетто. С болью в сердце он описывает службу в синагоге, где «уныние, горесть, страх, изображались на лице молящихся» [Карамзин 2005: 109].

Путешественник с энтузиазмом восхваляет политическую свободу и свободные институты. В письме 45 он называет Швейцарию страной «живописной Натуры… свободы и благополучия», утверждая, что «дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостию помышляю о своем человечестве» [Карамзин 2005: 121]. В Англии путешественник посещает лондонский Олд-Бейли. В письме 138 он хвалит английских законодателей, «которые умели жестокое правосудие смягчить человеколюбием, не забыли ничего для спасения невинности» [Карамзин 2005: 411]. В письме 139 он сообщает, что «здесь терпим всякой образ Веры; и есть ли в Европе хотя одна Христианская Секта, которой бы в Англии не было?» [Карамзин 2005: 416]. В письме 140 путешественник с почтением описывает Лондонскую биржу, что заставляет вспомнить знаменитый пассаж Вольтера о бирже в «Философских письмах» [Карамзин 2005: 417–418][110]. В письме 145 путешественник решается описать местные парламентские выборы. Хотя он не одобряет избирательный процесс явным образом, он ясно дает понять, что избиратели предпочитают разумных кандидатов эгоистичным и нетерпимым [Карамзин 2005: 434–437]. Вероятно, самый смелый эпизод во всем произведении – письмо 127, где речь идет о Народном собрании и о том, как Мирабо страстно защищал веротерпимость перед лицом депутатов от духовенства, предлагавших признать католицизм государственной религией. Путешественник изображает Народное собрание как довольно непривлекательное место, где «в заседаниях нет ни малой торжественности, никакого величия; но многие Риторы говорят красноречиво» [Карамзин 2005: 386]. Тем не менее в условиях русской цензуры начала 1790-х годов удивительно не то, что путешественник слишком кратко рассказал о заседании революционного собрания, а то, что Карамзин рискнул вообще упомянуть о нем.

Восхваляя мир, веротерпимость и свободные институты, путешественник в то же время осуждает Французскую революцию и с почтением относится к монархии. В письме 46 путешественник описывает беспорядки, сопровождающие Французскую революцию. В Страсбурге «солдаты не слушаются Офицеров, пьют в трактирах даром, бегают с шумом по улицам, ругают своих начальников и пр. В глазах моих толпа пьяных солдат остановила ехавшего в карете Прелата, и принудила его пить пиво, из одной кружки с его кучером, за здоровье нации» [Карамзин 2005: 116]. В письме 90 описывается лионская толпа, которая требует выдать для самосуда старика, который на кого-то напал. Путешественник с негодованием пишет, что «народ… сделался во Франции страшнейшим деспотом… Te, которые наиболее шумели и возбуждали других к мятежу, были нищие и празднолюбцы, не хотящие работать с эпохи так называемой Французской свободы» [Карамзин 2005: 256]. В письме 97 путешественник, будучи в Париже, описывает, как оказался в гостях окружен «маркизами, кавалерами Св. Людовика, адвокатами и англичанами», рассуждающими о политике, и жалуется на неумолкающий монолог адвоката: «Таких говорунов ныне тьма в Париже, а особливо под аркадами в Пале-Рояль, и надобно иметь очень здоровую голову, чтобы от их красноречия не чувствовать в ней боли» [Карамзин 2005: 272]. В письме 98, услышав о том, что неназванный маркиз – вероятно, маркиз де Кондорсе – стал врагом королевского двора и теперь поддерживает Революцию, путешественник спрашивает: «Но читал ли Маркиз историю Греции и Рима? помнит ли цыкуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства» [Карамзин 2005: 276].

Путешественник отвергает революцию, считая ошибочной попытку создать социальную утопию за короткий срок и предпочитая «гражданское общество, веками утвержденное», в котором «надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку». Он пишет: