Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Я всегда думал, что дальнейшие успехи просвещения должны более привязать людей к домашней жизни. Не пустота ли душевная вовлекает нас в рассеяние? Первое дело истинной Философии есть обратить человека к неизменным удовольствиям Натуры. Когда голова и сердце заняты дома приятным образом; когда в руке книга, подле милая жена, вокруг прекрасныя дети, захочется ли ехать на бал, или на большой ужин? [Карамзин 2005: 445].

Путешественник, убежденный в том, что разум помогает людям жить добродетельно, а добродетельная жизнь предполагает обращенность «к неизменным удовольствиям Натуры», вполне мог быть последователем Жан-Жака Руссо. В письме 124 описывается Эрменонвиль, парижский пригород, где умер Руссо, и замечательно переданы природные ландшафты, которые Руссо создавал в своих книгах. Руссо, по описанию путешественника, «Человек редкий, Автор единственный; пылкий в страстях и в слоге, убедительный в самых заблуждениях, любезный в самых слабостях!» [Карамзин 2005: 378]. Путешественник критикует радикальных последователей Руссо, заметив, что «чувствительный, добродушный Жан-Жак объявил бы себя первым врагом Революции» [Карамзин 2005: 379]. Конечно, Руссо был поборником свободы – но не иллюзорной liberté 1789 года, а разумной, дисциплинированной свободы одинокого человека в природе. Путешественник обращает внимание на «…прекрасное изречение Женевского Гражданина: тот единственно может быть свободен, кому для исполнения воли своей не надобно приставлять к своим рукам чужих» [Карамзин 2005: 376]. Таким образом, путешественник ценит Руссо не за его «Общественный договор», а за протест против искусственной жизни в отрыве от природы и прежде всего за неприятие гетерономии – внешнего контроля над человеком, который был обыденным в социальных иерархиях конца XVIII века.

Замечания о культуре, хотя и преобладали в «Письмах» над политическими, тем не менее были нагружены значительным политическим подтекстом. В контексте того времени просвещенное мировоззрение путешественника – склонность к свободному философскому поиску, восприимчивость к кантовской метафизике, поддержка женского образования, осуждение, вслед за Руссо, социального притворства – говорило в пользу того, что он придерживался прогрессивных политических взглядов. С другой стороны, традиционалистская этика путешественника – защита христианского воспитания, восхваление домашнего очага и решительное отрицание радикализма руссоистов – свидетельствовала о том, что он был еще и консерватором.

В нескольких политических высказываниях, встречающихся в произведении, Карамзин раскрывает обе стороны своего политического мировоззрения. С одной стороны, путешественник отстаивает ключевые принципы просвещенной политики. Из письма 9 становится ясно, что война ему отвратительна по этическим соображениям: он выражает неодобрение воинственному настрою прусского офицера. Путешественник представляет офицеру ужасы войны: «…стон, вопль нещастных жертв, кровавою рекою на тот свет уносимых; опустошение земель, тоску отцов и матерей, жен и детей, друзей и сродников» [Карамзин 2005: 30]. Позже путешественник намекает, что он не пацифист, но относится к войне как к прискорбному факту жизни. В письме 72 он описывает мрачный памятник швейцарской независимости – кости солдат армии Карла Бургундского, сложенные на обочине дороги под Лозанной в память о победе швейцарцев в 1476 году у Муртенского озера. Путешественник пишет:

Швейцары! не уже ли можете вы веселиться таким печальным трофеем? Бургундцы по человечеству были вам братья. Ах! естьли бы, омочив слезами сии остатки тридцати тысячь нещастных, вы с благословением предали их земле, и на месте победы своей соорудили черный монумент, вырезав на нем сии слова: Здесь Швейцары сражались за свое отечество, победили, но сожалели о побежденных – тогда бы я похвалил вас в сердце своем [Карамзин 2005: 180].