Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Построенная на целом комплексе фундаментальных ошибок концепция привела к краху всей программы реформ, каждый конкретный провал приходилось компенсировать ситуативно, обычно с большими издержками и для государства, и для населения. Но успевать заделывать каждый провал не удается – они соединяются в систему с сильным кооперативным эффектом. Так, обеднение и немыслимое расслоение населения привели к непримиримому ценностному конфликту, массовой насильственной преступности, глубокой аномии практически всего населения, дезинтеграции общества и нации. Нарушились устоявшиеся, стабильные соотношения в социальных индикаторах разных республик, краев и областей Федерации. В 1990 г. максимальная разница в среднедушевом доходе между регионами РСФСР составляла 3,53 раза. В 1995 г. она выросла до 15,6 раза, а в 2006 г. составила 10,2 раза и колеблется на этом уровне. В доктрину реформ была заложена концепция перехода России на путь анклавного развития – такого же, как метрополии «развивали» колонии.

Все это вызвало дрейф от России постсоветских республик (и даже некоторых регионов РФ) или к Западу, или к Азии. Кульминацией стал социальный, культурный и политический взрыв на Украине.

И каждый раз доктрину реформ российские обществоведы не подвергали критическому системному анализу, хотя ее принципиальные ошибки были очевидны. Это немыслимо в сообществе, следующем нормам научного метода. Вместо анализа проваленные проекты предавали забвению. Оппоненты, которые призывали произвести гласный анализ, не получали никакого ответа.

Представители элиты обществоведов вели идеологическую кампанию, чтобы убедить граждан, будто частная собственность и основанный на ней капитализм «создают» права и свободы человека. Они не могли не знать, что этот тезис противоречит давно установленным выводам западной социологии и философии. Тезис о связи капитализма с демократией был отвергнут уже в начале ХХ в. не только марксизмом, но и либеральными мыслителями. Вот что писал М. Вебер в 1906 г. именно как предупреждение российским либералам: «Было бы в высшей степени смешным приписывать сегодняшнему высокоразвитому капитализму, как он импортируется теперь в Россию и существует в Америке, – этой неизбежности нашего хозяйственного развития – избирательное сродство с “демократией” или вовсе со “свободой” (в каком бы то ни было смысле слова)» (см. [37]).

Эта пропаганда была бы «в высшей степени смешной, если бы не была положена в основу доктрины реформ. Наши элитарные гуманитарии не слушали ни Маркса, ни Вебера, ни даже Бердяева – не соглашались с ними и не спорили, просто игнорировали. Они поступали не как интеллектуальное сообщество, а как секта, отвергающая нормы рациональности.

Говорить о причинно-следственной связи между рынком, демократией и правами человека стало просто неприлично после того, как мир пережил опыт фашизма. Ведь фашизм – порождение именно капитализма и присущего ему общества, в ином обществе он и появиться не мог. Вот что пишет философ Г. Маркузе: «Превращение либерального государства в авторитарное произошло в лоне одного и того же социального порядка. В отношении этого экономического базиса можно сказать, что именно сам либерализм “вынул” из себя это авторитарное государство как свое собственное воплощение на высшей ступени развития».

Реформа, которую проектировала элита обществоведов, вызвала не только экономическую катастрофу, но и еще более долговременный кризис культуры. Этот кризис стал главным фактором в дезинтеграции общества.

Л.Г. Ионин пишет в 1995 г.: «Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом… Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, то есть на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации. Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип – фигура, характерная и для России настоящего времени» [190].

Это необъяснимая страсть разрушения, которая была выплеснута на исходе перестройки когортой солидных, образованных и высокопоставленных интеллектуалов, сама по себе произвела культурную травму. Зачем было надо громить структуры, которые с такими усилиями и даже жертвами были построены примерно за полтора века? Разве детские сады и дома культуры представляли какую-то угрозу реформаторам?