Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Вот красноречивый эпизод в сфере методологических новаций в обществоведении. Институт социологии РАН опубликовал в январе 2015 г. главные положения большого исследования «Российское общество в контексте новых реалий» [248]. Они касаются явлений, которые обнаруживаются в кризисном обществе в условиях его дезинтеграции.

В докладе сделаны важные утверждения о взаимозависимости населения и государства. Первое утверждение таково: «За годы реформ в обществе сложилась значительная по своему составу социальная группа населения, способного (по самооценке) жить (существовать, выживать и т. п.) без поддержки государства. В сущности, эту группу людей можно определить как “самодостаточные россияне”. В свою очередь, другую часть населения можно назвать как “зависимые” без обидного для них подтекста» [248].

Социологи при интерпретации ответов разделили российское общество на две общности: самодостаточные и зависимые. Эти две «модели самосознания» были предложены респондентам социологами, которые формулировали обозначения и вопросы. Насколько обоснованы обе эти «модели» и вопросы?

Заметим, что в мае 2014 г. в СОЦИСе вышла статья Е.Н. Даниловой с противоположным тезисом и убедительной аргументацией (большая выдержка из этой статьи приведена выше) [117]. Представляется, что ее утверждения никак нельзя было игнорировать. Ведь речь идет о важном противоречии в методологии. Здесь уместно напомнить, что идея произвести селекцию населения на «самодостаточных» и «зависимых» (под разными названиями) была выдвинута в самом начале неолиберальной реформы. Народный депутат СССР Н.М. Амосов в 1988 г. в большом манифесте утверждал необходимость, в целях «научного» управления обществом в СССР, «крупномасштабного психосоциологического изучения граждан, принадлежащих к разным социальным группам», с целью распределения их на два типа: «сильных» и «слабых» [249].

Согласно Докладу, респондентам предложили на выбор две якобы альтернативные установки, «характеризующие активную и инертную жизненные позиции»: одни «смогут сами обеспечить себя и свою семью», другие считают, что им «без поддержки государства не выжить».

Но эти установки несоизмеримы, они лежат в разных плоскостях и не составляют дилемму. Респондентам предложены ложные представления о роли государства, и эти формулировки разделяют людей на группы с ошибкой divisio (неверной классификацией на группы). Правильной могла бы быть такая формулировка ответа для первой группы: «Я бы смог своим трудом обеспечить себя и свою семью, но без поддержки государства в реальном мире не выжить никому».

Уже с возникновением гетерогенных общностей типа народов стало невозможным существование самодостаточных людей – еще в древности греки знали, что самодостаточны лишь «звери и боги». Все россияне, которые не считают себя зверьми или богами, чувствуют, что «зависимы» от государства. Зачем социологам иллюзорную самооценку самодостаточных представлять как реальную сущность? Ведь, легитимируя авторитетом науки утопическую (и часто агрессивную) самооценку, порожденную хаосом кризиса, этот тезис углубляет аномию этой общности.

Тезис доклада далее раскрывается так: «Доля россиян, принимающих ответственность за происходящее в жизни на себя, ориентирующихся на собственные силы, уверенных в своей способности обеспечить себя и свою семью и не нуждающихся для этого в поддержке со стороны государства, составляла на конец 2014 г. 44 % населения. При этом с 2011 по 2014 г. этот показатель вырос на 10 % – с 34 до 44 %.

Российское общество в лице “самодостаточных” граждан обретает серьезную социальную опору для стабильного и устойчивого состояния и развития… Особое значение приобретает наличие в обществе групп, готовых принимать на себя ответственность за собственную жизнь и не обременять государство зависимостью от него» [248].

Эти утверждения неправдоподобны. Где эти люди, «принимающие ответственность за происходящее в жизни на себя»? Робинзон выжил в тропиках, но только потому, что перетащил на остров множество техники с корабля в качестве «поддержки со стороны государства». И то эта легенда – утопия методологического индивидуализма!