Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Вместе с тем, будучи сфокусированными на собственной жизни и на достижении личного успеха, “самодостаточные” россияне несколько отчуждены от общественно-политической повестки, их меньше, чем остальных граждан, тревожат различные процессы и события, представляющие угрозу для страны… У данной группы есть особое мнение, касающееся отношений России и Запада, находящее подтверждение как в более высоких, по сравнению с “зависимыми” россиянами, установках на сотрудничество России с западными странами, так и в личных пожеланиях ездить за рубеж, прежде всего в Западную Европу, на отдых, учебу, работу» [248].

Нелогично ожидать «серьезную социальную опору» от такой общности. Эта общность не на высоте исторического вызова, перед которым оказалась Россия. Она воспринимается как явление преходящее и нежизнеспособное, явление смутного времени. О нем сказано: «Этот феномен недвусмыслен и известен всем. Он означает распад среднего класса, если он вообще когда-либо существовал. Поэтому упорство в поисках, анализе и препарировании среднего класса в России – не научный подход, а скорее вера в существование этого класса. Другими словами, российский средний класс – это миф» [252].

<emphasis>«Перетекание рынка в общество» – фундаментальная ошибка</emphasis>

В марте 1990 г. академик Т.И. Заславская представила в АН СССР программный доклад, который стал подведением итогов перестройки. Суть ее формулировалась так: «Переход от самого негуманного и антисоциалистического капитализма в мире к значительно более цивилизованному, гуманному и “социализированному” капитализму».

Так в 1987–1988 гг. была начата реализация стратегического проекта ликвидации экономической системы и общественного строя СССР. Разработка этого проекта велась долгое время. Чтобы описать стратегические доктрины и принципы главных акторов, которые действовали в тот период, эмпирического материала достаточно.

Хотя разработчиков доктрины консультировали в основном экономисты из англо-саксонской неолиберальной школы, в планы реформы не были заложены смягчающие социальный шок механизмы, которые были известны основоположникам классического английского либерализма. Об этом пишет в 2000 г. профессор Калифорнийского университета М. Буравой: «Если Англия реагировала на рынок активностью общества и регулятивными действиями государства, в России общество полностью отступило перед рынком к примитивным формам экономики. Государство же, не стремясь к синергии с обществом, связало себя с глобальной экономикой, с транснациональными потоками природных ресурсов, финансов, информации…

У Поланьи государство Англии представляет “коллективные интересы”, добиваясь баланса рынка и общества. В России государство похитила финансово-природно-ресурсно-медийная олигархия… Опыт Китая показывает, что государственный социализм может обеспечить основы расцвета рыночной экономики, развивая синергию государство – общество; для Поланьи это данное. Россия утратила такую возможность, став жертвой программы разрушения государственной экономики, как будто разрушение самодостаточно для генезиса нового» [253].

Из доктрины реформ выпала одна из важных функций, которые государственная власть должна выполнять при либерализации хозяйства. Эта функция в терминологии консерваторов-либералов формулируется так: не допустить «перетекания рыночной экономики в рыночное общество». Другими словами, в любой общественной системе, в том числе либеральной, есть интересы и ценности, бытование которых не должно регулироваться рынком. Один из зачинателей институциональной политической экономии Ален Кайе пишет: «Если бы не было Государства-Провидения, относительный социальный мир был бы сметен рыночной логикой абсолютно и незамедлительно» (см. [254]).

Как можно было профессорам и академикам не заметить этого предупреждения?

Но в России смысл и роль этой функции в ходе реформы игнорировались. Можно сказать, эта функция принципиально была исключена из доктрины реформы, как бы во исполнение постулата идейного основателя современного неолиберализма Ф. фон Хайека: «Всенародная солидарность со всеобъемлющим этическим кодексом или с единой системой ценностей, скрыто присутствующей в любом экономическом плане, – вещь неведомая в свободном обществе» [255].

Строго говоря, разработчики доктрины российской реформы отбросили даже базовую либеральную ценность – либерализм. Как выразился сам Адам Смит, либерализм отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Можно ли было допустить «перетекать» этой максиме в общественные отношения России?

Эта проблема поднималась в самом начале реформы, но даже в академической среде не была обсуждена. А.С. Панарин пишет: «Самая большая тайна, ныне скрываемая от нас новой господствующей идеологией, состоит в том, что экономические отношения сами по себе не сплачивают людей» [256].