Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Главным итогом приватизации, по мнению опрошенных, стало изменение общественного строя в России – не стало ни свободного, классического капитализма (только 3 % идентифицировали подобным образом общественно-государственное устройство страны), ни социально ориентированного рыночного строя (5 %), ни “народного капитализма” (2 %). Тот общественный строй, который сложился в России, большинство респондентов определяет как олигархический капитализм (41 %) и “криминальный капитализм” (29 %), который не защищает интересов простых людей, а проводимая государством политика не отвечает интересам большинства населения страны (так считают 67 % респондентов)» [188].

Приватизация создала непримиримые противоречия между новыми собственниками предприятий и большинством населения, возник глубокий раскол общества. Уже в 1994 г. вывод исследования был таков: «Нами по состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [292].

Серия опросов показала: воспринимают приватизацию как грабеж 75 % взрослых граждан. Режим Ельцина оскорбил нацию. Промышленность России – не просто богатство нации. Это жертва нескольких поколений на алтарь будущего: заводы были созданы и защищены потом и кровью.

Вот недавняя (2012 г.) оценка реформы 1990-x гг.: «На общественное настроение, возникшее после 1990-х, оказали решающее влияние даже не материальные потери, как бы они ни были велики, а обман… Ограбление со временем может забыться, но публичное унижение – глубокий психологический шрам, который постоянно напоминает о себе. Как писал в этой связи М. Вебер, «нация простит ущемление ее интересов, но не простит оскорбление ее достоинства». Проведенное в мае 2011 г. исследование по общероссийской репрезентативной выборке ИС РАН под руководством М. Горшкова показало: доля россиян, которые считают, что реформы были проведены во благо страны, по-прежнему исключительно мала – всего 6 %» [251].

<p><emphasis>Утопия постиндустриализма</emphasis></p>

Доводы в пользу деиндустриализации и приватизации промышленности сводились к тому, что после ликвидации плановой экономики и социального строя СССР Россия войдет в клуб «постиндустриальных стран». В этом убеждали видные обществоведы и близкие к ним публицисты. Академик Н.П. Шмелев сократил срок ликвидации промышленности до 20 лет. В важной статье 1995 г. он так трактует экономические перспективы России: «Если, по существующим оценкам, через 20 лет в наиболее развитой части мира в чисто материальном производстве будет занято не более 5 % трудоспособного населения (2–3 % в традиционной промышленности и 1–1,5 % в сельском хозяйстве) – значит, это и наша перспектива» [112]. Как могли российские обществоведы принять эти утверждения и их логику?!

Удивляет такой факт: российские обществоведы как будто не знали, что уже в 1980-е гг. в ходе дискуссий о постиндустриализме западные философы, экономисты и социологи пришли к выводу, что «постиндустриальное общество» нельзя считать новой формацией, что этот социально-экономический уклад существует лишь в лоне индустриальной системы и может рассматриваться как гипериндустриализм. А. Турен специально подчеркивал

неразрывность связей постиндустриального общества с индустриальным обществом Нового времени: «Никто из даже наиболее горячих приверженцев понятия постиндустриального общества не отрицает, что оно может быть рассмотрено, хотя бы частично, как гипериндустриальное общество» [293, с. 412].

Более того, именно благодаря ускоренному развитию отечественной промышленности

страны Запада могли территориально (!) переместить ее трудоемкую часть в зарубежные предприятия или отделения своих транснациональных корпораций. Но и там производство, использующее дешевую рабочую силу, остается частью той же самой отечественной промышленности.

Вот пример. В 1980-е гг., еще до создания промышленной системы США – Китай, предприятия США стали переводить свои сборочные цеха в специальную зону на севере Мексики. Там поставили особые заводы (maquiladoras), которые платят Мексике бартером, частью готовой продукции. Зарплата на этих заводах была в 11 раз меньше, чем в таких же цехах в США. Уже в начале 1990-х гг. на этих заводах производилось 33 % моторов и 75 % других важнейших компонентов автомобилей в США [100, с. 165]. Эту форму промышленной кооперации изучали и российские социологи.