Российское обществоведение: становление, методология, кризис

В 2000 г. в Мексике насчитывалось уже около 2 тыс. сборочных заводов, на которых трудилось 1,34 млн рабочих. На эти заводы приходилось свыше половины экспорта страны. Для экономики США эти заводы были не только источником дешевой рабочей силы, но и «кризисонеустойчивыми» предприятиями, которые желательно иметь вне собственных границ. Так, при экономическом спаде в США в 2001 г. в Мексике было закрыто около 500 таких заводов и уволено 250 тыс. работников – без всяких социальных гарантий [294].

Пропагандируя утопию постиндустриализма, видные обществоведы постсоветской России демонтировали весь корпус знания, созданный в СССР при строительстве и применении плановой системы промышленности. Парадокс в том, что они игнорировали тот факт, что постиндустриализм и есть попытка обуздания стихии рынка методами планирования. Д. Белл писал в программной статье: «Национальное планирование возможно в следующих вариантах… Используя экономические матрицы входа-выхода – вроде тех, например, какие предложил В. Леонтьев, – можно выверять различные альтернативы экономической политики, с тем чтобы в точности уяснить воздействие правительственных решений на те или иные секторы экономики. В еще более радикальном варианте, который предложил советский экономист Л. Канторович, речь идет о создании национальной компьютерной системы, которая, регистрируя различные цены и распределение товаров, помогала бы определять отклонения от запланированных экономических целей и выявлять моменты диспропорционального использования ресурсов в различных секторах экономики» [295, с. 339].

Можно ли в научном сообществе делать вид, что эти соображения не стоят внимания?!

В России канонической работой, на которую принято ссылаться в рассуждениях о постиндустриальном обществе, стала статья В.Л. Иноземцева «Парадоксы постиндустриальной экономики» [296]. Рассмотрим кратко ее главные тезисы, которые действительно можно назвать парадоксами, но не постиндустриальной экономики, а ее фетишизации.

В.Л. Иноземцев пишет: «Постиндустриальное общество развивается на фундаменте всемерного использования потенциала, заключенного в прогрессе теоретического знания». Это утверждение не подтверждается ни логически, ни исторически. Тезис о примате одного типа знания (теоретического) можно принять как крайнюю абстракцию, но на таком вырожденном фундаменте не может развиваться никакое общество. Тезис просто неверен. Фундамент, на котором стоит постиндустриальное общество (как и любое другое), – сложная и обладающая большим разнообразием система знания. Теоретическое знание в ней является элементом, встроенным в контекст множества других типов знания и умений – в большую когнитивную структуру

.

Далее В.Л. Иноземцев пишет: «Если информация, как и любой другой производственный ресурс, может выступать и выступает в качестве объекта собственности (property), и в этом отношении информационная экономика имеет сходство с индустриальной, то знания, в отличие от любого другого производственного ресурса, могут быть и являются лишь объектом владения (possession) и образуют базу для качественно новой хозяйственной системы».

Каким образом знания «образуют базу для качественно новой хозяйственной системы» – разве в «качественно старой хозяйственной системе» не было знаний? А в аграрном натуральном хозяйстве не было не только знаний, но и информации, поскольку она не была «объектом собственности (property)»? К чему вся эта схоластика?

В.Л. Иноземцев выдвигает странный тезис: «Вовлечение в процесс массового материального [индустриального] производства всё нарастающего объема сырьевых ресурсов, энергии и рабочей силы приводило к пропорциональному росту общественного богатства. Сегодня набирает силу иной процесс: использование знаний умножает результаты гораздо более эффективно, чем применение любого другого».

Что это значит? Ведь «вовлечение энергии и рабочей силы» было точно таким же «использованием знаний», как и сегодня. Переход к «вовлечению энергии» ископаемого топлива вместо энергии мускула привело не просто к нелинейному росту общественного богатства, а вызвало индустриальную революцию. Это был такой скачок в использовании знаний, с которым пока что постиндустриальная революция не может сравниться. Неужели создание паровой машины менее значимо в движении знания, чем появление компьютера? Как вообще можно «умножать результаты» только с помощью использования знания, противопоставляя его всем «любым другим» ресурсам? Знание – без сырья, без энергии и без рабочей силы? Как автор представляет это себе в реальности?

Вот тезис уже из сферы социологии: «Переход от индустриального общества к постиндустриальному снижает воздействие на человека обстоятельств, обусловливаемых социальной средой; в то же время особое значение приобретают внутренние силы самой личности… и в этом аспекте постиндустриальная социальная система радикально отличается и от аграрного, и от индустриального обществ».