Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Неужели вы не поверите, что эта женщина в другой обстановке могла бы быть какой-нибудь Юлией или Беатриче Шекспира, Гретхен из Фауста? И вот эту-то Беатриче или Гретхен секут, секут, как кошку! Удары сыплются все чаще, все резче, бесчисленнее; он начинает разгорячаться, входить во вкус. Вот уже озверел совсем и сам с удовольствием это знает. Животные крики страдалицы хмелят его, как вино. „Ноги твои буду мыть, воду эту пить “, – кричит Веатриче нечеловеческим голосом, наконец, затихает, перестает кричать и только дико как-то кряхтит, дыханье поминутно обрывается, а удары тут-то и чаще, тут-то и седче… Он вдруг бросает ремень, как ошалелый схватывает палку, учок, что попало, ломает их с трех последних, ужасных ударов на ее спине – баста. Отходит, садится за стол, вздыхает и принимается за квас»[143].

«… на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она. Он постоял над ней: «боится!» – подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой. Но странно: она даже не шевельнулась от ударов, точно деревянная. Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разглядывать: но она еще ниже нагнула голову. Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушенка сидела и смеялась, – так и заливалась тихим неслышимым смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал. Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что там тоже как будто засмеялись и шепчутся. Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шепот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота. Он бросился бежать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз – все люди, голова с головой, все смотрят, но все притаились и ждут, молчат…я[144]

«Шум не умолкал, раздражение усиливалось, и вдруг Вельчанинов, в бешенстве, ударил этого человека за то, что не хотел говорить, и почувствовал от этого странное наслаждение. Сердце его замерло от ужаса и от страдания за свой поступок, но в этом-то замиранье и заключалось наслаждение. Совсем остервеняясь, онударил в другой раз и в третий раз, и в каком-то опьянении от ярости и от страху, дошедшем до помешательства, но заключавшем в себе бесконечное наслаждениеу он уже не считал своих ударов, но бил, не останавливаясь. Он хотел все это разрушить»[145].

«Он пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тот час же забылся…