Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язвы, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Выявились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались сумасшествием. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начинались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса»[154].

«Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как это могло совершиться – не знаю, не помню ясно. Сон пролетел через тысячелетия и оставил во мне лишь ощущение целого. Знаю только, что причиной грехопадения был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающей целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю»[155].

Метафоры чумы подтверждают специфические черты заражения насилием: повторение, зачарованность жертвы, мощь, скорость распространения, наносимый ущерб: «Фантастическая поэма-роман: будущее общество, коммуна, восстание в Париже, победа 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусств, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие. Смерть»[156]. Часто экстатическое состояние, сопровождающее насилие, оценивается как заражение, как вторжение и захват ослабленного организма болезнетворными вирусами. И вот мы читаем о неких микроскопических существах, трихинах, переносчиках заразы, вирусах (атомах) насилия. Если бы мы оставили этот образ в стороне, не пытаясь пояснить другими, близкими образами, мы бы упустили шанс понять важную сторону образной системы Достоевского. Ведь красный жучок, – «красное на зелени герани», – хищный тип, жук, тарантул (скорпион) и микроскопические существа трихины («духи одаренные умом и волей») одной образной природы. Более того, все они означают для Достоевского одно и то же. Иисус Христос с мертвым телом, возможно, обезображенным чумой, и другой, не менее страшный акт насилия, что обрушился на невинное детское существо, малолетку Матрешу, в унижении и «грязи» падения, не теряющей памяти о чистоте. Эти сцены одинаково травматичны для Достоевского: сцена мертвого Христа и сцена с «повесившейся девочкой». Арто где-то говорит, что бацилла чумы выглядит как головастик. Достоевский согласился бы с ним – стоит только посмотреть, как тщательно, словно используя оптику ги-перувсличения, он пытается выписать анатомические подробности странного тарантула из сна Ипполита. Ужас перед возможным соприкосновением с тем, что неминуемо заражает безумным огнем насилия. Чудовищная трихина-тарантул – не образ ли того насилия, что изуродовало тело Христа, обрушив Его в смерть? А причина известная: слепая машина Природы, насилие, которое нельзя остановить, ограничить, задержать, им можно только воспользоваться. Вот почему изображение насилия в литературе Достоевского часто совпадает с насилием в реальном времени. Так, вибрирующий, скользящий, мерцающий образ насилия размещатся Достоевским в угрожающей близости от читателя, причем настолько близко, что нет никакой возможности избежать его воздействия.