Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Эскалация насилия – вот что больше всего завораживает в этих эпизодах[147]. В литературе Достоевскго можно найти много примеров такого рода «заразительного» насилия, они указывают на то, что он скорее зачарован, чем потрясен видениями чужой боли[148]. Чума – метафора миметического кризиса, который наступает в силу чрезмерности насилия, используемого для его разрешения. Арто переворачивает клиническую ситуацию: чума представляется ему тестом на пригодность актера к выражению высшей страсти. Чума как Последний суд – вот когда свершается отбор между праведниками и грешниками. Ведь чума поражает не всех, многие не только выживают, но и не заболевают вовсе, даже находясь в очаге заражения. Самым «удивительным» оказывается, что чума разрушает те органы, которые связаны с духовным содержанием человеческого опыта (только легкие и мозг). Отсюда вывод: чума (как и подлинное искусство) проявляет скованные в нас силы конфликта, чума – невидимая болезнь, которая провоцирует рецидивы, не давая организму ни шанса на выживание. Чума – истинная страсть, суть человеческой витальности. И здесь Арто близок Достоевскому в приверженности идеи своеволия. Вот что он замечает: «Но если нужна большая беда, чтобы выявить столь безудержное своеволие, и если эту беду называют чумой, то, может быть, удастся определить, что значит это своеволие для нашей тотальной личности (notre personnalite to tale)»[149]. Для нас своеволие и есть метафора чумы, Все заражено: актер не только переживает преступление в реальном времени, но и замыкает свою страсть в одно огненное кольцо, которое не должно терять силу, пока игра продолжается: «Актеру, захваченному неистовой яростью этой силы, приходится проявить гораздо больше доблести, чтобы не сделать преступление, чем убийце – храбрости, чтобы его совершить»[150]. Своеволие – персонажная маска насилия. Так, герой, проявляющий своеволие – а это его главная поведенческая черта, – никогда не находится в ясном сознании, чаще рассеян и не сосредоточен – и всегда на переходе. Ничто не указывает на то, что какой-либо его поступок будет соотнесен с поступками других, своеволие – вот истина быть. Нет развития или совершенствования, все повторяется, ни один из героев не имеет плана личностного роста. Если это так, то всякое действие неожиданно, поскольку за ним нет другой мотивации, а только та, которую он получает в столкновении своеволий. Ведь насилие не заключается в грубой демонстрации, оно много глубже и сильнее[151].

Но что такое миметический кризис? Вероятно, он наступает, когда задерживается или вовсе прекращается мирный обмен культурными образцами и разрушаются естественные «реактивные» психические формы защиты. В то время когда насилие эскалируют и выходит за границы миметического контроля, наступает полная анархия и социальный хаос, смешение чувственных компонентов, насилие действует как чума, мгновенно распространяясь[152]^[153].