Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

– Если будет все равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.

– Это все равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет. Но никто еще ни разу не сделал.

– Самоубийц миллионы были.

– Но все не затем, все со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас богом станет.

– Не успеет, может быть, – заметил я»[160].

Как будто болевые сцены лежат на периферии общего развития сюжета. Да, это так, и не совсем, поскольку именно эти сцены жестокости (ничем не оправданной) вдруг оказываются основным проводником той психомиметической энергии, которая делает возможным повествование в целом. Что я имею в виду? Прежде всего, смысл физической боли – избегать боли или управлять остротой ее переживания, то усиливая, то ослабляя чувство удовольствия. Следовательно, имеется в виду другая боль, не физическая, скорее ментальная. Только то самоубийство получает черты истинного поступка, когда самоубийство не обусловлено никаким поводом. А повод, как известно, всегда найдется. Более того, «истинное» самоубийство и должно быть бессмысленным, ничем не мотивированным, и ничто не может ни оправдать, ни принизить смысл поступка. Если бы это было возможно, то это был бы поразительный акт своеволия. Абсолютная свобода отражается в абсолютном своеволии. И это не игра в рулетку, там есть цель, это другая игра, где проигрыш абсолютно равен выигрышу, где устранено всякое расхождение на минус/плюс будущего результата. Радость смерти (или если не радость, то, во всяком случае, нет страха перед болью тела). Необходимо феноменологическое эпохе, «заключение в скобки» боли от страха перед смертью, тогда смерть открывается как возможный проект бессмертия. Нет ли здесь одной всемогущей причины – желания бессмертия. Ведь если мы устраняем человеческое из акта самоубийства, то это не самоубийство, а что-то другое – акт, подтверждающий глубочайшую веру самоубийцы в человеческое бессмертие (замечу, не в Бога), сравнимый с самообожествлением, Человекобожием. Все тот же акт неслыханного своеволия. Идея идеального самоубийства пересекается с идеей бессмертия (последнее, если бы было возможно, поработило бы смерть).