Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

«Где же Ягайло? – мысленно терзался Мамай, объезжая верхом на коне плотные шеренги своих воинов, пеших и конных, выстроившихся для битвы на равнине. – Куда же подевалось литовское войско? Помощь Ягайлы была бы теперь как нельзя кстати!»

Побывав возле бродов на реке Ворскле, Мамай не обнаружил там никого из литовцев. Мамаевы нукеры произвели поиск на другом берегу Ворсклы и тоже безуспешно. Следов литовского воинства нигде не было. Получалось, что дозорные Мамая в рассветном тумане приняли стадо оленей за конный литовский отряд или же этими неведомыми всадниками оказались обычные степные разбойники.

Уходя обратно к своему стану на реке Кальчене, Мамай оставил на Ворскле пятерых своих нукеров для дальнейших поисков литовцев. Мамай был убежден, что войско Ягайлы вот-вот должно было выйти к Ворскле. Известия об этом Мамай ожидал с большим нетерпением от своих конных разведчиков.

Мамай понимал, что Тохтамыш наверняка имеет численный перевес над его войском. Поэтому Мамай расположил свои отряды таким образом, что один его фланг упирался в топкий берег речки Кальчены, а другой был защищен неглубокой извилистой балкой, заросшей кустарником. Тыл Мамаева войска был прикрыт станом, окруженным повозками.

Во главе пехоты Мамай поставил фряжского военачальника Гвидо Галло, поручив ему и охрану своего лагеря.

Мамай еще отдавал распоряжения своим сотникам и тарханам, когда вдалеке прозвучали, подобные грому, протяжные сигналы вражеских труб. Едва смолкли хриплые трубные переливы, как в следующий миг вдали раздался зловещий боевой клич надвигавшейся орды Тохтамыша. Эти грозные звуки распугали птиц в зарослях по берегам Кальчены, стаи пернатых взвились в небо и полетели прочь.

Мелкий дождь прекратился, но небеса по-прежнему были затянуты грязно-молочными тучами. Лишь кромка горизонта на востоке упиралась в узкую полоску голубого неба, сверкавшую подобно дамасской стали.

Вглядываясь туда, откуда долетал воинственный вой кокайцев, Мамай увидел, как голубой горизонт на востоке разом почернел, словно из-за дальних холмов всплыла огромная темная волна, над которой покачивались тысячи копий и колыхались сотни знамен. Через минуту уже можно было разобрать топот многих тысяч коней, а черная волна все явственнее обретала очертания конной лавины, растекавшейся по степи.

Взмахом руки Мамай велел своим трубачам подать сигнал к атаке. Мамаю вдруг нестерпимо захотелось отыскать Тохтамыша на поле битвы и заколоть его своей рукой. Не слушая предостерегающих окриков конюшего Актая и сотника Муршука, Мамай ринулся на врага в первых рядах своих наступающих нукеров.

Две сближающиеся конные лавы сотрясали притихшую равнину, наполнив прозрачный влажный воздух храпом разгоряченных лошадей и свистом многих сотен стрел, сыпавшихся на головы орущих всадников. Смерть гуляла по степному раздолью близ реки Кальчены, выкашивая отряды степняков, которые сшибались лоб в лоб, действуя копьями, саблями и топорами так, что брызги крови тут и там проливались на притоптанную траву. Убитые и раненые воины падали с седел наземь рядом с издыхающими лошадьми. Звон сабель и удары копий в щиты заглушали стоны тех, кто умирал под копытами коней.

Мамай, оказавшийся в гуще сражения, рубил саблей направо и налево. Всякий раз, когда от его разящего удара падал с коня очередной вражеский воин, Мамай издавал короткий торжествующий возглас. Две стрелы вонзились Мамаю в бедро, но он даже не почувствовал боли, захваченный яростным стремлением крушить и убивать врагов.

Перед Мамаем мелькали аланы и саксины, недавно перебежавшие от него к Тохтамышу. Видимо, воины Тохтамыша гнали их впереди себя. Аланы дрались храбро. Саксины расступались перед нукерами Мамая. Однако отступать саксинам было некуда, поскольку сзади на них напирали кипчаки из тех племен, кои тоже поддержали Тохтамыша.

Порубив небольшой отряд саксин, Мамай и десяток его нукеров вдруг столкнулись с кипчаками из племени эльбули, которых можно было опознать по саврасым лошадям и по черно-красным треугольным знаменам. Сразив одного из кипчаков, Мамай вдруг очутился лицом к лицу с мурзой Сатаем.

– Вай-уляй! – Сатай сверкнул в усмешке своими белыми зубами. – На ловца и зверь бежит!

– Получай, продажный пес! – хрипло бросил Мамай, занеся саблю для удара.

Сатай ловко прикрылся круглым щитом и, подстегнув своего коня, очутился за спиной у Мамая. Развернув своего жеребца, Мамай вновь напал на Сатая. Их клинки звенели и лязгали, сталкиваясь. Мамай сумел ранить Сатая в плечо, но и сам получил рану в правый локоть от его быстрой сабли. Резкая боль лишь подхлестнула Мамая. Изловчившись, Мамай рассек Сатаю колено, а когда тот согнулся в седле, то Мамай привычным ударом снес тому голову с плеч. Мертвая голова упала в траву, а безголовое тело испуганная лошадь понесла прочь из этой кровавой сумятицы.

Мамай не успел перевести дух, как оказался окруженным врагами. Он услышал возглас Чалмая, который призывал кипчаков взять его живым. «И этот мерзавец здесь! – подумал Мамай. – Врешь, собака! Живым ты меня не возьмешь!»