Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

– Я уже договорился с властями Кафы через своего верного человека, – промолвил Бесимбай, не пряча радости на своем широком скуластом лице. – Фряги согласны предоставить тебе убежище, за определенную плату, конечно. Чего еще ожидать от этих торгашей! – Бесимбай скривил презрительную мину, сощурив свои заплывшие жиром глазки. – Повелитель, тебе главное выждать какое-то время, находясь за прочными стенами Кафы. Я уверен, Тохтамыш долго не удержится на троне Золотой Орды. Он же чужак и выскочка! Вспомни, сколько царевичей-огланов ни приходило в прошлые годы в Сарай, все они недолго пребывали у власти. Кто-то из них был убит, кто-то бежал обратно за реку Яик. Так будет и ныне.

Понимая, что Тохтамыш может со дня на день оказаться под стенами Солхата, Мамай отдал приказ своим слугам грузить сокровища на вьючных животных. Невзирая на сгустившиеся вечерние сумерки, Мамай с немногочисленными верными людьми выступил к Кафе.

Над Солхатом стояла тишина, обманчивая и подозрительная, горожане улавливали это. Сидя по своим дворам за высокими глинобитными дувалами, жители Солхата тем не менее ведали, что под покровом наступающей ночи большой караван ушел из города по дороге, ведущей к морскому побережью. Предчувствие грядущих потрясений лишало сна местных ремесленников и торговцев.

Караван, вышедший из Солхата в темное время суток, растревожил людей в селениях и кочевьях, оказавшихся у него на пути. Тревогу вызывал не сам караван, а спешка, с какой он двигался. Шестьдесят верблюдов и столько же мулов, нагруженных тяжелыми тюками, почти без передышки шли сначала на юг, потом повернули на восток. Помимо пеших погонщиков караван сопровождали две сотни всадников.

Поскольку Мамай сильно недомогал, его лекарь-табиб, по имени Омар, настоял на остановке. Свернув с дороги в унылую сырую степь, караванщики разбили стан, разведя костры и сняв поклажу с вьючных животных. Шатров не ставили, так как до рассвета оставалось не более четырех часов. С первыми лучами солнца караван должен был продолжить свой путь, так распорядился Мамай.

Муршук, расставив караулы вокруг стана, пришел к костру, возле которого на тюках с мехами возлежал Мамай, закутанный в два халата и плащ, подбитый волчьим мехом. Мамая сильно знобило, его изводила ломота в суставах и дрожь в руках. Лекарь Омар, напоив Мамая целебными снадобьями, завалился спать у этого же костра на скатанных в трубу коврах.

Неутомимый Актай жарил мясо, то и дело подкладывая в костер сухие ветки кустарников и пучки сухой полыни. Тут же на тюках с сокровищами спали Бесимбай и Бей-Ходжа, сморенные сильной усталостью.

Усевшись на полосатый тюк, Муршук взял из рук Актая тонкую палку с насаженным на нее куском обжаренной баранины.

– Подкрепись, батыр, – сказал Мамай, обращаясь к Муршуку. – Завтра силы тебе понадобятся. Всем нам силы еще понадобятся, – добавил Мамай со вздохом, медленно жуя сушеный сыр, размоченный в свежем кобыльем молоке.

У Мамая совершенно не было аппетита, но он заставлял себя грызть сыр, ибо так велел ему лекарь.

В темноте негромко фыркали и сопели верблюды, уложенные погонщиками на землю. Пасущиеся неподалеку мулы и лошади с хрустом пережевывали жесткую осеннюю траву. От соседних костров веяло запахом жареного мяса и горьким полынным дымом. Торопливо утолив голод, воины расстилали на примятом ковыле попоны и ложились спать, укрывшись кто плащом, кто овчинной шубой.

Наскоро перекусив полусырым мясом, прикорнул на мешках с сокровищами и конюх Актай.

Мамай слегка вздрогнул, услышав невдалеке протяжный тоскливый посвист какой-то ночной птицы. Мамаю вдруг стало не по себе от печали, сдавившей сердце.

Птица снова пропела в ночи, перелетев куда-то подальше. Улетая, пернатый певец еще дважды потревожил чуткую ночную тишь.

– Как думаешь, нукер, о чем поет эта полуночная пичуга? – Мамай взглянул на Муршука.

Муршук помолчал, прожевывая мясо, затем ответил:

– Я думаю, повелитель, сия птица поет о том, что завтра ее ждет путь не близкий. Ведь ей предстоит лететь через море в теплые края. – Муршук подбросил в огонь несколько сухих веток и, глядя на взметнувшиеся языки пламени, хмуро добавил: – Полагаю, что птица эта еще поет о том, что жизнь бессмысленна без доблести и риска, что честь выше любых богатств. И тот, кто убегает от своих врагов, теряет былую воинскую славу. Лучше пасть в неравной битве, поет эта птаха, чем влачить трусливое существование, уповая на милость людей, презренных по своей сути.

Мамай мрачно усмехнулся, пригладив свои жидкие усы. Он сразу догадался, что намеки Муршука нацелены не в кого-то, а именно в него.

«За грехи мои судьба бьет меня по голове, – подумалось Мамаю. – Коль подохну в этой стылой степи, никто ведь не всплакнет обо мне. Ни одна тварь человеческая!»

Мамай вытянул правую руку, чтобы показать Муршуку, как дрожат его пальцы.