Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. Том 12

Раздача и дележка продуктов производилась по установленному уже обычаю, точь-в-точь как это делалось в Чилингире, Санджак-Тепе или других лагерях, с таким же «кому?» и кропотливым, можно сказать, аптекарским делением «полагаемого». Да и весь порядок дня был общелагерный, твердо установившийся. Так же на кострах готовили обед, ужин, кипятили чай, так же стирали белье, искали насекомых, с таким же трудом добывали топливо, ходили за колючкой, бродили по пристаням и оставленным греками строениям в поисках какой-либо щепки, кола или доски.

В восемь вечера, по-лагерному в девять, так как часовая стрелка была переведена на час вперед, полки выстраивались на поверку. Звонко разносилась по затихшим лагерям и дальше, по горам и заливу, «зоря», стройно и величественно из тысячи грудей лилась молитва. «Всколыхнулся, взволновался…» – перекатывались затем по лагерю могучие волны Донского гимна, отбой и – лагерный муравейник снова копошился, снова слышались шум и крики.

Быстро кончались южные сумерки, по склонам гор зажигались костры, точно громадные звезды, висевшие в бархатном сумраке ночи. Слышались песни. То частые и веселые, с удалыми выкриками и подпевами, со свистом и гиканьем, то тягучие, грустные и тоскливые, как лемносская жизнь. О всем пели казаки. И о славе казачьей, боевых подвигах, походах и боях, о рассеянных по всему свету костях и могилах казачьих, о родном Доне, тихих привольных станицах и хуторах, пели о покинутых домах, детях и казачках, напрасно поджидающих своих мужей. Обо всем пели казаки. И о большевиках, выгнавших их из родного края, и об убитых и замученных ими товарищах. Слышалась в песнях то жалоба на горькую долю, то мрачная угроза далекому ненавистному врагу, и вся душа казачья, смятенная и придавленная, но не уничтоженная, изливалась в этих песнях.

Доваривался ужин, закипал последний чай, один за другим догорали и гасли костры. Стихали последние песни. Обвеянный прохладой лагерь засыпал. Только где-либо высокими переливами изнывал не уснувший еще станичник, и песня, ровная и бесконечная, как Донская степь, одиноко разносилась в ночной тишине. День кончался… «Завтра» было точь-в-точь такое же, и медленно и однообразно, день за днем, тянулось унылое время.

Иногда эти серые будни прерывались светлыми днями. Так было 9 мая (ст. ст.), в день Кавалерского праздника ордена Святого Николая Чудотворца. В этот день Лемнос чествовал своих героев, покрывших новой славой Русскую Армию на полях Северной Таврии, кавалеров ордена. Рано утром все части Донского корпуса, со знаменами и штандартами, при оружии, были выведены на твердую песчаную отмель у моря, где обыкновенно происходили занятия, и построены «покоем». Посредине был воздвигнут аналой, около которого собралось все корпусное духовенство с полковыми иконами и хоругвями и соединенный хор всех частей корпуса.

Была тихая солнечная погода, с безоблачным голубым небом и таким же спокойным морем. Эффектную картину представляли тогда казаки, все однообразно одетые, в белых гимнастерках и таких же фуражках, застывшие в безмолвном ожидании. Ярко блистали на солнце хоругви и облачение духовенства. Ожидали генерала Абрамова, который должен был прибыть сюда с берега Калоераки, где находился штаб Лемносской группы.

Около десяти часов ряды вздрогнули, зашевелились, спешно выравниваясь, послышались тихие короткие слова команды. Прибыл генерал Абрамов.

– Слуша-а-ай, на кра-улл!.. – громко и отчетливо пронеслись слова команды. Коротко блеснули в лучах солнца тысячи шашек, как один взвились и замерли штыки. Трубачи заиграли «встречу». Сопровождаемый начальником штаба полковником Ясевичем и старшими войсковыми начальниками, генерал Абрамов, старший кавалер ордена Святого Николая Чудотворца, обходил ряды, здороваясь с казаками, бодро и радостно отвечавшими ему. Начался молебен, который служил корпусной протоиерей, соборне с духовенством корпуса.

После молебна был парад. Полк за полком, сотня за сотней, стройными белыми рядами, резко отбивая такт по твердой, как асфальт, отмели, точно заправские пехотинцы, проходили казаки перед своим любимым вождем; отчетливо, как один, отвечали на приветствия. Тихо реяли в голубом воздухе старые боевые знамена. Трудно было поверить, глядя на проходившие стройные ряды казаков, что это изгнанники, влачащие полуголодное существование на унылом острове, под строгой опекой французов, недавно еще в тоске волновавшиеся над жгучим вопросом: «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение», а теперь точно воскресшие чудо-богатыри, явившиеся по зову своего старого вождя. И невольно в сердце каждого росла и крепла уверенность, что жива армия и будет жить, что не страшны ей никакие происки и распыления, испытания и несчастия, что пройдет лихолетье, и с армией воскреснет Великая Россия… Этот парад надолго остался светлым воспоминанием у казаков.