Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. Том 12

Обыденный свой досуг казаки посвящали работам. Люди, не только воины, но и мирные работники, пахари, сроднившиеся с постоянным трудом, не могли выносить безделья и сами себе выискивали хоть какую-либо работу. Некоторые уходили на заработки к грекам в деревни, часть казаков – мастеров, ремесленников – пристроилась в оборудованных при дивизиях мастерских Всероссийского земского союза, а часть у себя, в палатках, занималась кто чем. Шили обувь, причем казачья работа оказывалась значительно выше местной, и греки заваливали казаков заказами; из случайных кусков дерева вырезали ложки, из консервных банок мастерили котелки, сковородки, мангалки и разную домашнюю утварь, делали массу мелких вещей, различные пряжки, подсвечники, письменные приборы и тому подобное. Целый ряд казаков занимался производством сундучков, чемоданов, походных кроватей и прочих дорожных вещей – употребляя для этого куски брезента от старых палаток и фанеру, которую нетрудно было доставать на острове.

Работы казаков были настолько интересны, так хороши по замыслу и художественны по исполнению, что командование решило продемонстрировать их на специально устроенной выставке, которая и была открыта 22 мая в читальне Донского корпуса. Выставлены были не только кустарные работы казаков, но и работы мастерских Всероссийского земского союза, и произведения лемносских художников, и даже литераторов и поэтов. Особый отдел выставки занимали экспонаты информационного отделения штаба корпуса с целым рядом статистических сведений о работах казаков, о положении хозяйства и различных отраслей промышленности в Совдепии, с оригинальными картограммами и диаграммами и целым отделом остроумных карикатур на злобы дня, на советских деятелей и французов, распыляющих армию. Выставка вызвала большой интерес у лемноссцев, и целую неделю, пока она была открыта, в помещении ее непрерывно толпились казаки.

Тогда же первое радостное известие за все время пребывания в изгнании взволновало казаков. В ночь на 23 мая на рейд прибыл пароход «Кюрасунд», предназначенный для перевозки казаков в Болгарию.

Уже давно, с первых же дней прибытия Русской Армии в Константинополь, Главное командование и донское правительство вели переговоры с родственными нам по вере, языку и крови славянскими странами Болгарией, Сербией и Чехословакией о переводе туда русских контингентов. Переговоры велись успешно, причем «Сербское и Болгарское правительства принципиально ничего не имели против принятия значительных частей армии с сохранением воинской организации» (Отчет о деятельности донского правительства за границей, 1921 год); принимаемые должны были содержаться собственным иждивением, для чего правительства названных стран выражали готовность предоставить им постоянную работу, и только в Сербии некоторые части Русской Армии поступали на пограничную стражу.

С первых же дней распыления армии командование поддерживало дух казаков возможностью переезда в славянские страны, противопоставляя ультимативным требованиям французов – Совдепия, Бразилия или собственное иждивение в Константинополе – работы и службу в Сербии, Болгарии и Чехословакии, и казаки верили этому и жили надеждами на скорое избавление от французского попечения.

Теперь, с приходом «Кюрасунда», надежды эти стали сбываться, превратились в событие сегодняшнего дня. К перевозке были назначены Донской Георгиевский полк, Донская техническая сотня, лазарет 2-й Донской дивизии и Кубанская школа детей. Надо было видеть, с какой радостью, с какой лихорадочной поспешностью и оживлением собирались казаки в дорогу и как завидовали им остававшиеся.

Погрузка была назначена в тот же день, в 14 часов, но уже через несколько часов по получении приказания о погрузке, к 11–12 часам, лагерь 2-й дивизии, где, собственно говоря, и располагался Гундоровский полк, опустел, зато вся пристань была запружена казаками и завалена вещами. Тут же толпились и провожающие – чуть ли не весь лагерь.

Эта погрузка не была похожа на отправки в Совдепию и Бразилию. Не было уныния решившихся на все людей, не было трогательных сцен прощания, не было, наконец, такой усиленной охраны французов. В конце пристани стояла небольшая группа русских начальников, французский офицер с переводчиком и несколькими стрелками – и только. По именному списку казаков впускали на стоявший уже у пристани болиндер.

Слышались песни, смех, шутки, громкие, веселые разговоры. Вот к болиндеру суетливо подбежал и причалил невзрачный катерок, немного спустя забурлила вода, и тихо-тихо громадный болиндер, доверху нагруженный вещами и казаками, начал отделяться от пристани. Громкое «Ура!», радостное, как крик избавления, огласило воздух. Махали шапками, что-то кричали друг другу отдельные люди на пристани и все дальше и дальше отходившем болиндере, а там казаки затянули песню, длинную и протяжную, походную…