Русская эмиграция и фашизм: Статьи и воспоминания

Я ответил, что мне очень тяжело это узнать, но я больше никакого отношения к великому князю Владимиру не имею, и немцы запретили мне иметь с ним какое-либо общение, поэтому я не знаю, как я мог бы изменить это положение. Комиссар сказал, что он знает, что я отделен от великого князя, но полиция обратилась ко мне, чтобы я нашел пути предупредить великого князя, что он должен изменить свое положение. Полиция в этом случае действовать официально не может и принуждена была избрать частный путь, то есть обратилась ко мне, как единственному пути, подходящему для такой деликатной миссии. «Вообще, – добавил комиссар, – полиция вмешивается в это дело только из уважения к положению, занимаемому великим князем, и чтобы его предостеречь от ложных шагов».

Я подумал и сказал, что вижу единственный путь – это рассказать все дяде великого князя [великому князю. – Публ. Андрею Владимировичу и попросить его передать племяннику. На этом мы и порешили, и расстались.

Действительно, я был очень опечален этой информацией, и мне было искренне жаль Владимира Кирилловича. Что же, немцам надо было изолировать меня от него, чтобы окружить аморальными людьми, которые затягивают в легкомысленном направлении. Конечно, никто не назначал эту компанию окружать великого князя, и она сама «присосалась» к нему, а высокие немцы, которым надлежало бы смотреть за этим, не обращали на это внимание.

Я все слышанное от комиссара рассказал [великому князю. – Публ. Андрею Владимировичу и просил сообщить племяннику. А также предупредить его, что за каждым его шагом следят французы и немцы и он должен с этим считаться.

После этого префектура меня уже больше не беспокоила.

Весной 1944 года немцы предложили великому князю переехать в Париж, так как вся прибрежная полоса Нормандии и Бретани была объявлена на военном положении.[482] Немцы стали ожидать высадку союзников, хотя и старались себя утешать, что они на это не решатся.

Владимир Кириллович вывез с виллы Аргонид[483] все наиболее ценное.[484] Саму же виллу поручил наблюдению местного нотариуса. Он в Париже поселился на квартире Эмиля Нобеля, который во время войны переехал на свою ферму в Нормандии. Квартира Нобеля была в лучшей части Парижа, большая и прекрасно омеблирована.

Насколько мне известно, великий князь продолжал находиться в окружении тех же сомнительных русских, о которых меня предупреждала французская полиция. Я продолжал быть изолирован от Владимира Кирилловича – мы не виделись и не переписывались.

В начале июня того же 1944 года до Парижа стали доходить тревожные для немцев сведения о высадке в Нормандии. Немцы со всеми своими учреждениями стали лихорадочно покидать Париж. Стали покидать Францию и все русские, которые чувствовали себя скомпрометированными близостью к ним. Лица, окружавшие великого князя, чувствовали себя очень скомпрометированными во всех отношениях и стремились срочно уехать в Германию. Они убедили великого князя и его секретаря Сенявина, что и они не могут быть уверенными, что французы их не посадят в лагерь, и поэтому тоже должны уехать. Великий князь последовал их совету и уехал.

С большими трудностями он доехал до Аморбаха, где жила его старшая сестра Мария Кирилловна, вдовствующая княгиня цу Лейнинген.[485]

Благодаря помощи очень преданного ему человека Скальского, ему удалось достать автомобиль, который он должен был вернуть, и который ему не удалось вернуть. Другой трудностью было доставление газолина. В этом отношении его спасло то, что на другом автомобиле ехали русские агенты Гестапо, которые могли получать газолин из немецких запасов.

У своей сестры великий князь и Сенявин провели несколько месяцев, а когда союзные войска стали приближаться к этому району, то он уехал на южную границу Германии и Лихтенштейна. Там, в небольшом местечке, они провели зиму. Условия жизни были очень трудны.

Великий князь ожидал получения разрешения проехать в Испанию к своей тетке инфанте Беатрисе Орлеанской. В конце концов, это ему и удалось.[486] В первые лет пять он не рисковал просить разрешение на приезд во Францию, чтобы не получить отказа.

Когда мы переехали к октябрю [1942 г. – Публ. в Париж, то у меня возник вопрос о необходимости начать зарабатывать. Это было совершенно необходимо, чтобы мы могли существовать, а жизнь все дорожала. Париж, да и вся Франция, экономически были парализованы. Найти работу у французов, да еще не французу, было невозможно. Русские могли получать работу только у немцев, в различных оккупационных учреждениях, которые повсюду выросли как грибы. Немцы охотно брали русских, так как знали, что они могут им доверять, а французам они доверять не могли.