"Русская Ганза". Жизнь Немецкого подворья в Новгороде, 1346–1521 годы.

Правовое поле общения ганзейцев с новгородцами предусматривало административное вмешательство в случаях правонарушений — судебное разбирательство и различные меры пресечения, при этом чужестранца судили по законам той страны, где суд имел место. Для тяжб, связанных с делами коммерческими, место их проведения могло определяться по выбору сторон. В ливонских городах разбор тяжб ганзейцев с новгородцами производился в рамках городской юрисдикции, но в городах орденского подчинения, к которым относилась Нарва, этими вопросами занимался представитель орденской администрации. В Новгороде ими ведал тысяцкий, «герцог», как его называли ганзейцы, однако наиболее важные, принципиальные для новгородцев вопросы выносились на суд веча. Судебные функции вверялись также руководству Немецкого подворья, но они распространялись исключительно на обитателей подворья. После ликвидации новгородской «вечевой республики» все без исключения вопросы разбирались и решались великокняжескими наместниками. Новгородская пенитенциарная практика в отношении ганзейцев в обязательном порядке предполагала судебное постановление, что, впрочем, не предотвращало самосудов, которые производились не только новгородцами[95], но и ливонцами (№ 59). В обычных же случаях, а таких было большинство, дела разбирались в едином публично-правовом режиме — с обязательным оповещением противной стороны о причинах и сути инцидента, его расследованием и вынесением приговора с опорой на «старину»[96]. Далеко не все судебные разбирательства оставили свой след в дошедшей до наших дней ганзейской документации, но лишь те, в отношении которых стороны не сумели достичь согласия. Обычно провинившийся приговаривался к денежному штрафу, исчислявшемуся в новгородских серебряных гривнах (марках), конфискации товаров или тюремному заключению, которое могло быть заменено выплатой залога и освобождением арестованного под поручительство. По решению руководства Немецкого подворья проштрафившегося ганзейца могли также приговорить к выплате пени «на нужды святого Петра», подвергнуть аресту на подворье (для этой цели там имелась тюрьма) или лишить права пользоваться подворьем.

Самой тяжкой формой наказания являлись производимые обеими сторонами аресты или «задержания» (термин взят из ганзейской переписки) иноземных купцов, пребывавших в пределах местной юрисдикции, и их товаров. Данная мера не предполагала тюремного содержания для всех обитателей подворья, хотя некоторых из них новгородские власти могли указать посадить «в железа» в качестве заложников. Применение столь суровых санкций, как правило, осуществлялось синхронно — новгородцами в отношении обитателей Немецкого подворья и ливонскими магистратами в отношении проживавших в их городах русских «гостей». К вышесказанному стоит добавить, что обоюдная заинтересованность в продолжении торговли порождала у сторон заботу о предупреждении кризисных ситуаций, а в случае их возникновения — желание скорейшего их устранения.

В XIV веке «заморская» Ганза в целях оптимизации русско-ганзейского переговорного процесса передоверила его ливонским городам, которые стали представлять ее интересы на переговорах с Новгородом и Псковом[97], и в этом был заложен глубокий смысл. В силу близкого соседства, частых поездок в Россию, наличия деловых и дружеских контактов информированность ливонцев о положении дел в русских городах была не в пример выше, чем, скажем, в Любеке. Их переговоры с новгородцами и псковичами требовали меньшего времени и, что немаловажно, меньших затрат, чем в случае проведения их городами «заморской» Ганзы. Важным обстоятельством было также знание многими ливонцами русского языка, равно как и обычаев, нравов, психологии их русских деловых партнеров. В результате переговорный процесс протекал в режиме наибольшего благоприятствования, и сроки новгородско-ганзейского размирья сокращались к полному удовольствию обеих сторон.

Правды ради надо заметить, что конфликты в русскоганзейской торговой практике случались все же нередко. По мнению Л. К. Гётца, несовместимость русских традиций с обычаями и нравами западноевропейцев предрешила то «скрытое состояние войны, которое образовало суть их вековых отношений»[98]. Подход к проблеме русско-ганзейских противоречий у большинства отечественных историков определяется их приверженностью к «теории барьеров», представлению о препятствиях, чинимых ганзейскими городами и ливонскими государями русскому торговому капиталу[99]. Эту точку зрения разделяют некоторые зарубежные историки[100], хотя в зарубежной историографии последних лет высказывается мнение, что корень зла, возможно, стоит поискать в самой средневековой торговой практике, не исключавшей разного рода мошенничества[101].