Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

В то время как странная красота и необычная бледность Настасьи Филипповны созвучны описаниям ее фотографического изображения, они также делают Настасью Филипповну неземным существом. В частности, многократное упоминание ее странности и таинственности помещает ее в сферу сверхъестественного. Ее даже называют «необыкновенным и неожиданным существом», и «существом совершенно из ряда вон» [Там же: 36–37]. Таким образом, в своем падении Настасья Филипповна превращается одновременно в фотографию, неподвижный женский образ, и в существо, относящееся к нечистой силе, – призрак из потустороннего мира. В своем двойном статусе – фотографии и духа – Настасья Филипповна сгущает отдельные визуальные ассоциации обоих, становясь больше изображением, чем словом. В сущности, рассказчик даже замечает, что ее внешний вид, кажется, заглушает какой-либо интерес к ее истории, ее прошлому или настоящему: «…о красоте ее знали все, но и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать» [Там же: 39].

Непреодолимая угроза, которую Настасья Филипповна представляет для окружающих ее мужчин – повергая их в молчание и неподвижность своим взглядом, – наводит на мысль о русалке как ближайшем сверхъестественном аналоге. Согласно русской народной традиции, русалка выходит из рек и ручьев весной, чтобы защекотать красивых юношей до оцепенения и в конечном итоге до смерти. Умершая до срока насильственной смертью или, еще чаще, наложившая на себя руки, зачастую утопившись в водной глади, русалка относится к категории «нечистых покойников», слуг дьявола, которые являются живым, чтобы причинить им какой-то вред [Зеленин 1995: 39–40]. Хотя Настасья Филипповна не кончает жизнь самоубийством в буквальном смысле, она переживает нравственную смерть и, как замечает Ольга Матич, даже говорит о «частом желании броситься в пруд» [Matich 1987: 55][216]. Действительно, Матич убедительно доказывает, что, воплощаясь в русалку с оттенком готической девы, Настасья Филипповна олицетворяет «победу женской магической и демонической силы» над самым типичным мотивом прогрессивных повествований в традиции Чернышевского – спасением падшей женщины [Там же: 59]. Учитывая ее влияние на рассказчика и персонажей романа «Идиот», сверхъестественные ассоциации Настасьи Филипповны позволяют ей не только одержать победу над отдельными прогрессивными идеологиями, но и оспорить саму возможность повествования своей женской визуальностью.

Образ русалки был относительно хорошо известен на протяжении всего XIX столетия как из народных преданий, так и из высокой культуры, войдя в поэзию Пушкина и оперу Александра Даргомыжского (основана на неоконченной драме в стихах Пушкина и исполнена в 1856 году). Для целей настоящего исследования, возможно, наиболее актуально то, что образ русалки появляется на картинах двух ведущих реалистов, передвижников Ивана Крамского и Константина Маковского. Хотя может показаться, что такой сверхъестественный сюжет не совместим с реализмом, который предпочитает современную актуальность и социальные вопросы, он, однако, вполне отвечает национальным интересам передвижников, особенно в том виде, в каком они были выражены в 1870-1880-е годы. Поддерживая особую местную культурную традицию, передвижники, как и их коллеги, работающие в других видах искусств, все чаще обращались к темам русской народной культуры и средневекового прошлого, часто узаконенным с помощью принятого авторитета этнографической или археологической достоверности. Похоже, именно так обстояло дело с картиной Крамского «Русалки» (1871), на которой изображено около дюжины девушек, веселящихся у пруда. Хотя их белые наряды и бледные лица светятся в лунном свете, тем не менее они производят впечатление скорее конкретных физических существ, чем сверхъестественных созданий, словно Крамской сделал нереальное реальным.

Рис. 59. К. Е. Маковский. «Русалки», 1879. Холст, масло.

261,5x347,9 см. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург