Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

За несколько лет до появления романа Аксенова француженка Анн Нива (Anne Nivat), корреспондентка газеты «Либерасьон», если кто не помнит – известная своими репортажами «изнутри» воюющей Чечни, прекрасно владеющая русским, издала свою книгу о высотке в Котельниках, составленную из десятков интервью, взятых ею у представителей разных «слоев» высотного населения: от консьержки до генеральской вдовы. Очень любопытная и полезная книга, интересно было бы перевести и издать ее параллельно с романом Аксенова. А эпиграфом к изданию поставить частушку глубоко советских времен:

Я живу в высотном доме,

Но на первом этаже.

Сверху видно область Коми,

Нам же только чью-то жэ.

А еще напоминаю, что в этом году (и именно в январе) существенный для русской литературы юбилей: исполняется ровно тридцать лет с момента публикации повести Юрия Трифонова «Дом на набережной» («Дружба народов», 1976, № 1).

То, что происходит сегодня в нашем культурном пейзаже, заставляет задуматься над вопросом: ну и на что они потрачены?

Разбор подарков

Среди писем Бориса Пастернака, подготовленных Е. Б. Пастернаком и Е. В. Пастернак, напечатанных в новом одиннадцатитомном собрании сочинений, выпущенном издательством «Слово», полностью обнародовано послевоенное письмо И. В. Сталину.

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Я с семьей живу временами довольно трудно. Мы получили когда-то скверную квартиру, самую плохую в писательском доме, и неналаженность жизни в ней сама влечет к дальнейшим ухудшеньям. Так, когда я во время войны уехал на несколько месяцев к эвакуированной семье из Москвы, в квартире, как наихудшей в доме, расположилась зенитная точка, и вместе с обстановкой в ней погибли работы и архив моего покойного отца, академика Л. О. Пастернака, недавно скончавшегося в Оксфорде. Приблизительно в это же время у нас умер двадцатилетний сын от костного туберкулеза, нажитого в той же квартире, очень сырой.

Я два года тому назад писал об этом В. М. Молотову. Очень быстро по его распоряжению явилась комиссия от Моссовета, признала помещенье непригодным для проживанья, повторила посещенье и тем дело ограничилось. Я никого не виню, новых домов мало, и естественно, что квартиры достаются только людям чрезвычайным, крупным служащим и лауреатам. Устроиться в бытовом отношении в городе пока для меня мечта неосуществимая, и я к Вам не с этими тягостями, потому что никогда не осмелился бы докучать Вам ничем неисполнимым. Моя просьба проще. Она, как мне кажется, удовлетворима и справедлива.

Я пять лет работаю над лучшими произведениями Шекспира, и, судя по некоторым откликам у нас и за границей, не без удачи. Не может ли Комитет по делам искусств намекнуть театрам, что в отношении этих пьес они могут довольствоваться собственным вкусом и ставить их, если они им нравятся, не ожидая дополнительных указаний, потому что в театрах, да и не только в них, шарахаются всего, что живет только своими скромными силами и не имеет несколько дополнительных санкций и рекомендаций. Так было в Московском Художественном Театре с Гамлетом, дорогу которому перешла современная пьеса „Иоанн Грозный“.

Поддержка театров явилась бы для меня большим облегчением. Жить одною текущей работой возможно, но трудно. Мне давно за пятьдесят, зимой у меня от переутомления болела и долго была в бездействии правая рука, так что я научился писать левой, у меня постоянно болят глаза. Мне очень совестно беспокоить Вас пустяками, я годы и годы воздерживался от этого, пока был жив Александр Сергеевич Щербаков, который знал меня и выручал в крайностях.

Дача в Переделкине.

25 авг. 1945 г.»

Письмо поразительно полным чувством собственного достоинства, хотя и является ни чем иным, как развернутой просьбой.

Так пишут не верховному диктатору, которому только что мир поклонился, – так пишут заявления в жэк. Главному инженеру. Хозяйственнику. Исполнительному директору Литфонда. Не знаю еще кому – из того же разряда.

Никаких поклонов, комплиментов, ни слова о политике, ни звука об окончании войны; ни литавр, ни петард. Абсолютное чувство знания того, что «мне» положено. И еще – об интересном.

Только после письма Сталину, на следующий день 26-го, он пишет письма об оказании поддержки издания его переводов шекспировских пьес в Гослитиздате А. А. Фадееву и К. А. Федину.

Пастернак прекрасно понимает, кто в жэке начальник. И действует в единственно верной последовательности.

А ведь с «Гамлетом» связана широко известная тогда в узких кругах история: на приеме в Кремле Сталин подошел к Ливанову, а его черт дернул спросить у вождя, как, мол, лучше играть Гамлета. А эту пьесу о расслабленном неудачнике вообще ставить не надо, – по слухам, ответил вождь, тем самым остановив на несколько лет возможные интерпретации.

Так что вопрос о Шекспире и его пьесах (особенно «Гамлете») совсем не безобиден.

В Пастернаке и его поведении эта черта храбрости, бесстрашия поражает – дай мне положенное, говорит поэт кесарю, – о том, что в руках кесаря, а не Бога.