Русско-японская война и ее влияние на ход истории в XX веке

Президент Рузвельт сказал следующее: «В наших интересах, чтобы противостояние России и Японии затянулось, чтобы обе державы ослабли как можно сильнее, и чтобы после заключения мира зона конфликта не исчезла и обе державы остались в той же ситуации, что и до войны, в том, что касается их границ и географических интересов. После этого Япония не будет угрожать амбициям Германии в Цзяо-Чжоу и нашим на Филиппинах. Интересы России отодвинутся от ее западных границ и сфокусируются на востоке»[266].

Хотя США и Германия старались подчеркнуть свой нейтралитет[267], обе страны надеялись на долгую и изнурительную войну в Восточной Азии. Казалось, что тактика Германии вскоре сработала, так как посол в Лондоне граф Пауль фон Меттерних (1853–1934) 14 марта 1904 года доложил Бюлову следующее:

Политические взгляды полностью перевернулись и оказались на стороне Германии. Старые антагонистические тенденции были полностью отринуты, на их место пришло чувство доверия. <…> Невозможно поверить, что когда-нибудь это доверие снова пропадет. Отношение правительства и населения Германии с момента начала войны произвело такое глубокое впечатление на русскую общественность, что дружественные чувства к Германии чувствуются повсюду[268].

В военном отношении ситуация для Германии существенно не изменилась, как докладывал сам Шлиффен[269]. Преимущество от переброски российских войск в Восточную Азию ощущались главным образом в Австрии, а на германской границе численность вражеских войск не изменилась. Однако качество этих сил упало, поскольку лучшие солдаты и офицеры были отправлены на Дальний Восток. В случае войны Германии с Россией мобилизация замедлилась бы под влиянием нужд Восточного фронта, воюющего с Японией. Однако Шлиффен также объяснил, что война в Европе маловероятна, поскольку Российской империи было бы невыгодно вести войну на два фронта, к тому же настолько значительно удаленных друг от друга. Кроме того, русская армия ко времени доклада Шлиффена не одержала в Маньчжурии ни одной крупной победы.

Николай II, оправдываясь, пытался объяснить Вильгельму II причины того, что Россия в первые недели войны выглядела слабо:

Конечно, Куропаткин оказался в тяжелом положении, но случилось это наполовину по его собственной вине. За последние два года я постоянно убеждал его в том, что России безусловно необходимо усилить свою позицию на Дальнем Востоке. Он упорно противился этому до последней осени, когда было, пожалуй, уже слишком поздно увеличивать там количество войск! Теперь же, командуя армией, он убедился в своей ошибке и горько себя упрекает за свое упрямство, и (как каждый из нас) он желал бы иметь в своем распоряжении вдвое больше людей. <…>

Со всем тем, они [японцы] замечательно настойчивы в своих усилиях, и поэтому время осады Порт-Артура будет для нас самым тяжелым и трудным периодом всей войны. Поставив себе серьезную цель, они стремятся к достижению ее, не останавливаясь перед огромными жертвами людей, – и в этом лежит секрет успеха [Переписка 1923: 60][270].