Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Я слушал жалобы этих молодых офицеров, попавших в русский плен, и думал: хотя бы сейчас они раскаиваются за злодеяния, совершенные над невинными болгарскими жертвами или все еще продолжают верить, что лишь они могут безнаказанно совершать преступления. Я радовался болгарской свободе, которую добыли победоносные русские войска, но не испытывал никакого удовольствия от страдания турок, раз эти страдания являлись плодом их предшествовавших действий. Всю свою жизнь я ненавидел подлые убийства и ненужные наказания, потому и сейчас, слушая рассказы об убитых пленниках и обесчещенных женах, моя человеческая природа взяла верх над патриотическими чувствами, и я чувствовал сожаление за всех, кто потерял жизнь после завершения боев, хотя они и были турками — вчерашними нашими мучителями. Русская поговорка «Лежачего не бьют» — прекрасна, но она не проникла в души всех тех, кто обладает властью вершить добро и зло.

У меня создалось впечатление, что огромное большинство этих плененных турецких офицеров жизнерадостны и будто чувствуют себя счастливыми, избежав смерти, хотя и попав в плен. Возвращаются из плена — когда-нибудь, из могилы — никогда — максима не только родителей, но и самих пленников. Турецкие офицеры знали, что их отправят куда-то далеко, в «бескрайнюю» русскую землю, но это их никак не смущало. Их отечество склонилось перед ногами неприятеля, их султан просил мира, их товарищи лежали безжизненными в Балканских горах или долинах, а они остались невредимы, не покинув свои полки, не совершив никакого подлого дела или предательства отечества. На первый взгляд мне казалась святотатственной их жизнерадостность, но после разговора с ними я начал их оправдывать.

— Мы бились, как львы, мы сполна исполнили свой долг и должны были победить, если бы наши начальники не завидовали друг другу, не боролись за первенство и не предавали.

После такого предисловия следовал ряд рассказов о некорректных поступках начальства, всегда виновного в случае неудачи.

Румыны еще находились под обаянием их участия в осаде Плевны. Они словно искренне верили в свои воинские добродетели, которые никто не мог превзойти. И в отеле, и в кафе, и на улице они рассказывали о своих подвигах, особенно при Гривице, без которых русские войска были бы вынуждены отступить в свои степи[384]. Русские офицеры терпели это самохвальство с великодушием, присущим великим народам. Среди них были те, кто дразнил или вступал в препирательства, но большинство снисходительно усмехалось, как поступают старые люди с самохвальством ребенка, который залез на стол и кричит, что выше всех.

Румынская надменность производила плохое впечатление на турецких пленных, знавших, кто их победил и кто вынес на своих плечах тяжести этой войны. Они не скрывали своего негодования, когда слышали, как какой-нибудь румын хвалился, что румынские войска взяли Плевну и спасли русскую армию от разгрома. Бухарест олицетворял этот румынский психоз, и я его видел в полном расцвете. Может быть, сыграла свою роль и Бессарабия, создавшая после той войны неприязнь между Россией и Румынией, но из того, что я видел тогда в Бухаресте, я сделал вывод, что зародыш этой неприязни коренится в только что созданном психологическом состоянии румынского офицерства и интеллигенции, которым искусно пользовался покойный король Кароль I[385] для своих личных и расовых целей. Я в первый раз видел Румынию, но жившие на этой земле долгие годы болгары меня уверяли, что Плевна изменила привычки румын. Они стали смотреть на русских надменно и претендовать на большие территориальные компенсации.

Я покинул отель и отправился на вокзал с уверенностью, что найду свой багаж привезенным следующим поездом и смогу сразу же отправиться в Джурджево, но оказался обманут. Беспорядок румынских железных дорог был полным, и мне пришлось ждать два дня, пока я получил багаж. Если бы я не явился к начальнику движения, начальнику вокзала, если бы не оплатил стоимость нескольких телеграмм, отправленных в главные станции между Бухарестом и австрийской границей, то ждал бы, может быть, и две недели. Но проведенное время в румынской столице не было полностью напрасным. Я смог найти другой отель — более дешевый и удобный, чем предыдущий; смог открыть для себя болгарские центры, узнать новости из Болгарии и составить общее мнение о городе, который долгие годы был центром болгарской революционной деятельности.