Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Надо признать, что многие мои иллюзии испарились. Может быть, в давнем прошлом и было много болгар, слышался наш язык на базарах, но когда закончилась Освободительная война, намного более слышался русский язык, нежели болгарский. Я не заметил и каких-то особенных симпатий к Болгарии. Освободительная война интересовала румын лишь как очень выгодное предприятие. Под защитой очень могущественного государства румынская армия получила свое военное крещение и смогла отличиться. Большая часть израсходованных для войска русских материалов прошла через руки румынских торговцев, ремесленников и поденщиков. Возмещение, которое получила Румыния за железные дороги, шоссе и причиненные русскими войсками убытки, дало сильный толчок экономическому развитию страны.

В освобожденной Болгарии

Путь на Русе уже был открыт. Хотя по Дунаю и плыли тонкие льдины, его уже можно было пересечь. По этой причине Джурджево стало тесным для вмещения всех многочисленных путников. Около пристани русский еврей натянул большой шатер из очень толстого полотна и устроил под ним и отель, и кафе. Широкая жестяная печь давала тепло всем, кто преклонил голову в этом импровизированном отеле. Поскольку мне требовалось достаточно долгое время ждать прибытия какой-нибудь лодки из Русе, я воспользовался шатром и провел ночь на одной из его кроватей. Весь шатер представлял собой широкую комнату с около двадцати лежаками, отделенными друг от друга столь малым расстоянием, что мог лишь протиснуться человек. В одном из крайних углов в громадном самоваре готовился чай, и его разносили по кроватям, служившим и в качестве лежаков, и стульев, и столов. Внутри стоял невообразимый гвалт. Там были представлены почти все народности широкой и многоликой Европы, но больше чувствовался русский язык с гортанным акцентом. В этом шуме было немыслимо уснуть, но человеку нечем было и заняться. Все были незнакомы; да и разговор их касался предметов, никак меня не интересовавших. За очень небольшим исключением все эти путники болтали о ценах на разные продукты, об обмене монет, курсе валют и т. д. Время от времени слышался и немецкий жаргон, которым пользовались польские и русские евреи. Это было сущее мучение, но обстоятельства меня уже приучили к терпению, и мне не казались бесконечными ночи, которые я провел в кровати, не сомкнув глаза.

Утром я покинул румынскую территорию с особой радостью. Таможенная служба и в этот раз мне доказала, что Румыния сохранила множество пороков турецкого владычества. Чиновник держал меня полчаса на пристани, осматривал и изучал багаж, и лишь когда я всунул ему в руку две леи, сам закрыл и застегнул мой чемодан. Лодочниками были русенские турки, свободно циркулировавшие между берегами, хотя Русе был очищен от турецких властей неделю назад. Этот факт показывал лишь то, что война окончена, но русские никоим образом не боялись турецкого населения. Лодочники были около сорока лет, здоровые и годные к военной службе. Льдины, которые плыли по водам Дуная, представляли большую опасность для лодки, в которой находилось четыре пассажира и два лодочника. Казалось, однако, что лодочники — опытные люди. Сначала они направили лодку вверх вдоль румынского берега, затем развернулись вниз, но с направлением к болгарскому берегу. Таким способом они избегали встречи с большими и очень опасными льдинами.

В Русе я въехал без каких-либо мучений. Город был только что очищен от турецких войск, и население не могло нарадовалось свободе. Турецкое население оставалось на своих места и продолжало заниматься своим делом. Никакой ненависти между болгарами и турками, никаких конфликтов между этими пятивековыми врагами. Болгары продолжали говорить с ними по-турецки и служить им переводчиками в общении с русскими. Даже меня поразила эта индифферентность. Чем это объясняется, спросил я себя и после внимательного наблюдения ответил: правительством. Турки как народ неплохи.

По дороге из Русе в Тырново я переночевал в Бяле. И тамошний содержатель импровизированного постоялого двора дал мне возможность оценить обоснованность русских жалоб на болгарскую дороговизну. За один стакан свежего молока я заплатил три гроша! В обычное время молоко стоило тридцать-сорок монет за оку, а мой стакан не содержал больше трех драм[386]. На мое замечание, что цена ужасна, он огрызнулся: «Кто не может, тот не пьет молоко!» Я ему заплатил и уехал, чтобы увидеть другую, еще большую дороговизну.