Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Эта насмешка вместо того, чтобы заставить меня прислушаться к благоразумным советам знающих людей, раззадорила меня, и я быстро окончил своей перекус, заплатил за него и сел на коня. Солнце почти зашло, и мне требовалось спешить, чтобы достичь вершины, откуда все пути вели в Копривштицу. Но именно тогда, когда я подумал, что миновал все опасные места и почти достиг Копривштицы, меня подвел конь — под его копытом треснул то ли замерзший снег, то ли лед, он испугался и никоим образом не хотел переходить на другую сторону. Это заставило меня удалиться от дороги и искать другой проход. Время, однако, не ждало.

В одном переходе от Копривштицы

Стемнело, и я находился над Копривштицей, но не мог пройти через обрывы и овраги. Виделся свет копривштенских домов, слышался лай собак, но я попал в место, окруженное снегом и льдом. Конь оголодал и бросился на иссохшую осеннюю траву, как бешеная собака. Мои ноги промокли, когда я искал тропинку, подходящую для пугливого коня. Я понял, что моя обувь заиндевела. Единственное, что мне оставалось делать, не расседлывая коня, — снять свои мокрые шерстяные носки, хорошенько укутаться в шубу и провести ночь на месте. Ну а если нападут какие-нибудь звери? Ну а если конь испугается и убежит? Пока я так размышлял и переминался с ноги на ногу, чтобы согреться, светлые точки копривштенских домов угасли, и лишь лай собак указывал на близость Копривштицы и заставлял думать, что при таком соседстве я могу быть в безопасности. Из одной из переметных сум я вытащил веревку и привязал коня, чтобы он не убежал. Постелил на толстый слой сухой травы растрепанный коврик, сменил мокрые шерстяные носки и свернулся калачиком.

Всю ночь я не сомкнул глаз, во-первых, от беспокойства, во-вторых, от постоянного дерганья веревки, которую держал в руках. После полуночи холод стал еще сильнее. Трава около меня стала покрываться изморозью. В Копривштице мерцали одна-две светлые точки. Я почувствовал, что приближается рассвет, и стал готовиться. Начал обуваться, но ноги не влезали в обувь. Тогда я достал ножик и разрезал ее сбоку. Я почувствовал голод и залез в сумки, откуда вытащил ломоть печеной пресной лепешки моих троянских хозяев. Он мне показался слаще всех пирогов[388] и шоколадных тортов. Благодаря еде, хотя и скромной, внутри себя я ощутил некое тепло.

Над Копривштицей нависла белая мгла, скрывавшая все, даже светлые точки; но около меня и на вершинах предметы виделись яснее. Лай собак слышался реже. Я оседлал коня и насилу его взнуздал, поскольку он продолжал пастись с прежним усердием. Осмотревшись, сориентировался, где дорога. Понял, что вечером попал в тупик, и потому вернулся назад и оттуда продолжил путь там, где не было смерзшегося снега или льда, пока не вышел на главную пловдивскую дорогу в нескольких километрах от Копривштицы.

Когда я вошел в город, церкви били заутреню. Путешествие, должно быть, очень меня изменило, поскольку никто из тех, кто встретился по дороге, меня не узнал. Я въехал во двор, расседлал коня перед главной дверью дома. Моя мать вышла на лестницу и смотрела на меня с недоумением. Она не получала от меня писем месяцами и не надеялась, что я приеду именно в это время. Когда я приблизился к ней, дабы поцеловать ей руку, сказал ей: «Доброе утро, мама», она истерически взвизгнула и едва не упала в обморок, но я ее подхватил.