Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Не пробыв до конца каникул в Копривштице, я вернулся на свой пост, где меня ждало много работы — школьной и общественной. Когда я приблизился к Пазарджику, то на меня ужасное впечатление произвело опустошающее воздействие малярии. В окольных селах редко встречались мужчины или женщины без болезненной желтизны лица. Во многих домах все члены семей лежали на земле как мертвые. Я спросил одного, только что пришедшего в себя после двенадцатичасового мертвецкого сна, лечатся ли жители села, и он мне ответил, что принимают сульфат[400] только те, кто ездит на Базар (как называли Пазарджик), но и он не очень помогает, поскольку малярия повторяется. Многие сельские жители ждали, что, когда похолодает, прекратится и малярия. Следующим летом я сам испытал действие этой изнуряющей болезни, незаметно причиняющей страшное зло населению. В самую рабочую для крестьян пору она их швыряла на землю, делала из них хилых и не способных ни на что людей.

Прежде чем начался учебный год, городской совет возложил на меня обязанность участвовать в устроении женской школы, а после — и надзирать за ней. Были назначены новые учителя. Создана программа, подобная программе мужской школы с добавлением рукоделия. Но учителя-женщины не хотели браться за преподавание болгарского языка и математики. Потому этими предметами в старших классах занялись учителя-мужчины. Мне кажется, что эта слабость учителей-женщин — избегать математику и болгарский язык — существует и сегодня. Конечно, появились и исключения, но общего правила, кажется мне, они не отменяют.

Для меня было большим удовольствием, что почти половина моих учеников из четвертого класса стали после отличными писателями, публицистами и офицерами. Мне хочется верить, что я заронил в их души что-то из той любви к языку и литературе, которая сделала из них добрых болгар и способных общественных деятелей. Работа учителем имеет много неудобств — особенно тогда, когда приходится получать зарплату с большими опозданиями или закрывается школа — один из видов стачки, когда остаться не у дел учитель мог каждый год и даже посреди года. Это не удовлетворяло ни амбициям славы, ни желанию быстрого роста, но я с нежностью вспоминаю восемнадцать месяцев моей работы учителем в Пазарджике. Действительно, это не было лишь работой учителя — она наполовину состояла из политической и общественной деятельности, но и сама работа учителем спустя некоторое время превратилась в приятное воспоминание. Я и сейчас испытываю удовольствие и удовлетворение своих амбиций того времени, каждый раз, как встречаю кого-то из тех, кто был моим учеником. Может быть, эта идея — ложная, но я убежден, что воспитанием молодого человека имеет право гордиться и учитель, который его направил на известный благородный путь, кто сумел его влюбить в учебу и честные профессии. Кто знает, может быть, у учителей с многолетним стажем это чувство атрофируется, многочисленные ученики сливаются в единое целое без личностей и индивидуальностей, из благородного призвания воспитателя работа учителем в конце концов не превращается в обычное занятие; но я не занимался этим столько, ни чтобы возненавидеть, ни чтобы начать воспринимать как ремесло. Я покинул эту профессию, когда она еще являлась общественным поприщем.

Гимнастические общества

Сан-Стефанский договор полностью удовлетворил идеалы и стремления болгарского народа. Он являлся венцом славной и победоносной войны, которую предпринял великий русский народ для освобождения своих угнетенных единоверцев и соплеменников. Он соответствовал не только большим жертвам, но и справедливости. Однако заменивший его Берлинский договор посеял в душах болгар разочарование, гнев и полное недоверие к Европе. Накануне Освободительной войны турецкий режим достиг пика своего бесчинства и жестокости. Тысячи людей были убиты, целые регионы — разорены и опустошены. Последствия этого режима были заметны на каждом шагу. И так называемая Европа, от которой восточные народы ждали просвещения и свободы, не только ничего не сделала, чтобы облегчить положение угнетенных и замученных, но и одним росчерком пера отняла у них ту свободу, которую другие — «полуевропейцы» — купили им ценой своей крови.