Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

После того как мой отец вернулся из Египта, я отправился в Пловдив поступать в только что основанную школу для изучения русского языка. Пловдив был тогда большим военным и административным центром. Управление находилось в руках русских и болгар, но и другие народности не игнорировались. С тактичностью, делающей честь и самому культурному народу в Европе, русские высшие военные власти смогли за короткое время преодолеть недоверие и даже озлобление, существовавшие долгие годы у так называемых павликиан[393] (болгар-католиков) к болгарам-православным. Они предоставили им неоспоримые доказательства того, что их вера никак не препятствует реализации их гражданских и политических прав, и хотя они — католики, но все же являются неотъемлемой частью болгарского народа. В войсках, расквартированных в Пловдиве, встречалось достаточно католиков, и некоторые военачальники исповедовали эту же религию. Их присутствие на службе в павликианской церкви произвело сильное впечатление на павликианское население, отстававшее в плане просвещения от православного. Более образованные болгары-католики поступили на службу в различные управления. В этом отношении и православные болгары продемонстрировали не только религиозную терпимость, но и политическую прозорливость. Они всеми силами способствовали установлению настоящих братских отношений между соплеменниками и искоренению насаждавшейся многими десятилетиями религиозной ненависти. Сама болгарская митрополия распространяла дух широкой политики и разумного национализма.

Та же примирительная политика велась в отношении и других народов. Евреи и армяне не только смирились с новым положением, но и с усердием перешли на службу новому режиму. Турки еще были обеспокоены совершенным переворотом и не знали, что делать, но со своим духом пассивности и фатализма стали приспосабливаться к новому положению. Лишь греки, не пострадавшие ни от войны, ни от восстания, оставались настроенными с наибольшей неприязнью к новому порядку вещей. Они видели в освобождении Болгарии гибель великой эллинской идеи. Но поскольку были бессильны в открытой борьбе, то плели интриги и распускали клеветы не только против болгар, но и русских. С одной стороны, они старались добиться симпатий русских офицеров, с другой — тайно отправляли письма и прошения в греческую патриархию в Константинополь, чтобы пожаловаться, что греческий элемент истреблен. Если в Пловдиве и был народ, который страдал и в действительности заслуживал сожаления, то им являлись турки. Не потому, что за их страдания были в ответе русские или болгары, а потому, что своим безрассудным бегством они разорились. И когда греки не смогли найти поводов для вызывания жалости к себе, то они взяли на вооружение положение турок и эксплуатировали его перед европейской публикой. Такого поведения греки придерживались аж до 1881 г., когда весь мир убедился, что они составляют ничтожное меньшинство в широком море болгарской нации.

В русской школе я обнаружил сброд из кандидатов на службу. Я использую слово «сброд» не в плохом смысле, а для того, чтобы показать разнообразие, существовавшее среди так называемых учащихся. Среди них были тридцатипятилетние мужчины и пятнадцатилетние юноши. По образованию они также сильно отличались. У одних было высшее и гимназическое, у других — два и три класса. Не говоря уже ничего об имущественном и общественном положении, поскольку такое разнообразие существует во всех болгарских школах. Я нашел своих товарищей по пловдивской школе, по четыре-пять лет проработавших в разных городах учителями; некоторые из них даже женились. Классы были произвольными и образовывались согласно необходимости и числу учеников.

Пока я не записался в ученики и не начались уроки русского языка, окружное управление Пазарджика меня пригласило главным учителем тамошней четырехклассной школы. Это предложение я принял с готовностью, поскольку мне не хотелось становиться чиновником оккупационных властей. Моя работа учителем давала возможность более самостоятельной деятельности. Да и зарплата, которую мне предлагали, не была маленькой. Хотя уже был конец года, пазарджикское окружное управление настояло на том, чтобы я сразу же начал работу, и я отправился в Пазарджик.

Граждане и коллеги меня приняли хорошо. Я познакомился с Константином Величковым, и с ним действовали вместе до 1899 г., когда он вышел из Народной партии[394] и присоединился к цанковистской[395]. Целых двадцать лет мы делили и скорбь, и радость, и в конце концов стали чужими друг другу. Сдается мне, он раскаялся в своем поступке, но исправить что-то тяжело. Может быть, это когда-нибудь и произошло бы, если бы болезнь, мучавшая его с младых лет, не загнала его в гроб так рано.